Все это рухнуло.

Октябрина шла по зданию широким, уверенным шагом, забивая в паркет толстые каблуки и зажигая лампы. Словно нет в ее жизни измены Глеба, настоящей, будущей или мнимой. Шла, как хозяйка этого мира, который спал, ожидая ее. Но теперь вынужден проснуться и заняться делом.

Я поспешила следом за подругой. Открытие на носу, работы полно.

— Я вспомнила! — громко воскликнула Октябрина, останавливаясь у широкого окна среднего фойе, разделяющего крылья Галереи. — Я вспомнила.

За окном в белом снегу, который пригнал в Столицу Балканский циклон, парковался журналист Иванов на стареньком паджеро. Рядом месил снег здоровенный крузак мадам Кузнецовой, не к ночи будет помянута.

— Люся, я вспомнила откуда у Иванова кавасаки. Он торгует личной инфой, сокровенными частями интервью, которые не попадают в блоги и статьи. Меня предупредили хорошие люди, что мальчик нарушает правила. Поэтому, дорогая, не вздумай с ним откровенничать, продаст и глазом не моргнет. Кстати! Разговор про галерею…

— Я все понимаю, Октябриночка, — я поцеловала женщину в щеку. Ушла в подсобку ставить чайник и подогревать круассаны.

Предупреждение Рины мало удивило. До меня и раньше доходили разговоры, что глянцевый мальчик не прост, а якобы с гнильцой, а задушевных бесед за нами не числилось.

Рина набросилась как коршун на проект каталога, который явно в неудачную минуту принес бедолага Иванов. Я спаслась от них бегством, сославшись на собаку, запертую с утра в квартире. Калерия Петровна попыталась было накрыть меня своим общением, но я все равно умудрилась удрать.

Я устала. Часы в телефоне показывали полночь. Древняя шахта лифта обрадовала табличкой «не работает». Я шаркала наверх по гранитному стоптанному за двести лет камню и ныла про себя. Мол, в пятиметровых потолках есть свои недостатки, особенно когда живешь на третьем этаже. В своей хрущевке я была бы уже под самой крышей.

— Что ты там бубнишь?

Сергей сидел на верхней ступеньке, благородно подложив под задницу теплые перчатки.

Я обрадовалась. Черт меня побери, как я ему обрадовалась! Я упала в его руки, стоило только приблизится.

— Я соскучился, маленькая, — приговаривал он и целовал мои мокрые щеки. — Как же я соскучился!

Я плачу? Я не нарочно. Слезы сами лезли из глаз. Мы целовались на лестничной клетке, как бездомные подростки. Най деликатно тявкал за дверью. Потом не выдержал и завыл на весь дом. Пришлось разлепиться и вести его гулять.

Теплый восточный ветер высушил слезы. Мы шли в обнимку по пустой аллее. Счастливый пес скакал по сугробам между кустами и елями. Сергей рассказал, что почти не спит.

— С того момента, как ты ушла, я не могу спать. Как я раньше спал один? Не понимаю, — он смеялся и все время прижимал мою ладонь к губам.

Мне тоже пришлось признаться, что, если бы не собака, я не знаю, чтобы делала:

— Никогда раньше не боялась темноты и пустоты, Серега. А теперь боюсь.

Потом мы вернулись домой, пили сладкий чай и болтали о ерунде. Потом занимались любовью. Жарко и недолго, как после разлуки. И уснули в обнимку на новом диване, который я успела купить накануне.

Утром светило солнце.

Я вытащила нос из одеяла. Пахло омлетом и коибой. На кухне насвистывал Кузнецов. «Путь к причалу» Петрова. Он любит свистеть эту старую мелодию, когда в хорошем настроении. Говорит, что отец его песню эту пел, когда бывал дома. Странно сейчас представить, что в природе когда-то существовал мужчина, который женился на Калерии Петровне и даже делал с ней детей. Но скорее всего она приобретала их по боннам в «Березке». Или почковалась.

Я захихикала и побежала в ванную.

— Грибы?

Я насадила на вилку кусочек шампиньона из омлета. Сергей в белой футболке, синих джинсах, с вечным своим горным загаром улыбался белозубо и легко. Немного седины на висках добавляло импозантности молодому человеку.

— Доставка работает, как часы. Тебе можно грибы? — ответил мой любимый. Пододвинул ближе стакан с оранжевым апельсиновым соком.

— Понятия не имею, — я пожала плечами.

— Ты была у врача?

— Да. Мне назначили кучу капельниц. Еще неделю мотаться. Надоело, ужас, — я засмеялась.

— Ты сама за рулем? — удивился Серега.

Я хотела было спеть ему свое вранье про наемного водителя, но обманывать не хотелось. Я вообще тяжело отношусь к таким вещам. Поэтому глубокомысленно махнула рукой.

Он снял меня с табурета, уселся сам, а меня посадил на колени. Он часто делал так раньше. Очень часто.

— Как ты себя чувствуешь? — нежный баритон на ушко.

— Хорошо.

— Мама сказала, что у тебя токсикоз, ты не можешь ничего есть, и скорее всего у тебя ничего не получится.

— Врет Калерия Петровна, как всегда. Я ем за двоих, толстею за семерых. У меня все получится. Сергеем сына не назову, не мечтайте!

Я высвободилась и положила себе остатки еды в тарелку.

— Как же назовешь?

Серега снова усадил меня к себе на колени.

— Не знаю. У меня еще есть время подумать.

Омлет, конечно, немудрящее блюдо, но Кузнецов умел приготовить его вкусно. Я заполировала завтрак большой чашкой горячего шоколада и парой кусочков бри на горячем гренке. Можно двигать по делам.

Я рассказывала Кузнецову о своих ежедневных заботах. Он слушал с интересом, даже уточнял кое-что. Мы словно не расставались ни на месяц, ни на оставшуюся жизнь. Просто декорации поменялись вокруг, а мы остались как были. Най звенел цепочкой поводка у дверей, намекая на прогулку.

Ключ повернулся в замке. В дом вошел Глеб. Не заметив Кузнецова, он обнимался с псом. Говорил громко от порога:

— Привет, Люська! Чем так вкусно пахнет? Сваргань мне кофейку и погнали! Какая-то сука поставила свой шарабан на наше место! Пойти, что ли, колеса ей спустить для воспитания? Ная выведу заодно!

— Не надо! — подорвался с места Сергей. — Это моя машина!

— Ты? какого художника ты здесь делаешь? — без малейшей паузы Старов выдал вопрос.

— Поговорить заехал. А ты что здесь делаешь?

Металл зазвенел в мужских голосах мгновенно.

— Это мой дом! — Глеб выдвинул челюсть вперед. Никогда не видела. — И моя сестра.

Я быстрыми шагами помчалась в прихожую.

Най сидел между мужчинами и вертел тяжелой башкой. Чуял напряг и не понимал, что делать.

— Он тут ночевал? Вы помирились? — спросил мой названный брат. Улыбаться не спешил.

Я не знаю. Я не знаю, что ответить.

— Нам надо поговорить, — спокойным мирным голосом проговорил советник.

Старов посмотрел на меня. Я закивала, улыбаясь.

— Ладно, — легко сказал он и ушел гулять с собакой.

— Я хотел тебя спросить, — начал Серега, снова обнимая, — Рина предложила мне купить треть своей Галереи. Она говорила тебе?

Я кивнула. Кузнецов посетовал, что ничего не смыслит в этом деле и попросил хоть в общих чертах нарисовать перспективы. Я честно, как своему, попыталась объяснить все. Как я это понимаю, само собой. Слушал внимательно. Впрочем, как всегда.

Я заболталась. Вернулся Глеб с собакой. Выпил залпом кофе и разогнал всех по делам.

Кузнецов вернулся вечером. Снова любовь, теплые разговоры. Он смотрел футбол, лежа на диване, я у него под мышкой читала толстую монографию о Беренсоне. Время от времени я спрашивала себя: что за идиллия нас накрыла? Но озвучить вслух вопрос не решалась. Слишком уж хорошо было лежать рядом.

Мирная жизнь докатилась до пятницы. В пятницу состоялось долгожданное и запланированное открытие Выставки. Каталог и афиша официально заявляли, что я куратор и главный художник мероприятия, что было совсем неправдой. Но Октябрина приказала, и Глеб с улыбочкой водил меня везде за ручку и рекомендовал гостям. Умные уважаемые люди поздравляли и хвалили. Я краснела, бледнела и принимала славу, как могла.

Где-то в середине вечера вдруг пришел Кузнецов. С итальянкой Таней под руку. С ними вышагивали еще какие-то незнакомые люди. Советник с товарищами вежливо поздоровались, и Старов повел компанию гулять по залам, бодро треща на иностранном языке.