— О! — воскликнул Глебка. Схватил узкий помидорный нож и ткнул себя в ладонь.

Алая капля крови немедленно показалась на коже. Он прижал мой порезанный палец к дырочке и торжественно произнес:

— Клянусь быть тебе братом, Люся! И в горе, и в радости, так сказать! Буду защищать тебя и делиться горем, радостью и последними деньгами. Ты почему молчишь? Клянись!

Я закрыла глаза и повторила его слова про защищать и делиться.

— Клянусь! — сказали мы хором и обнялись. Как брат и сестра.

Потом я искала чем перевязать названному брату рану. Он явно перестарался с ножиком, кровь текла и капала.

Вскоре примчалась Октябрина. Желала помочь устроиться в берлоге своего любимого, а заодно убедиться, точно ли мы теперь брат и сестра.

— Это он у Пустопольского идею стырил, — посмеивалась она.

Курила в форточку на кухне, пока я возилась с джезвой и кофе.

— Профессор рассказал на прошедшей неделе, как в юности отбил возлюбленную у лучшего друга. Вот Глебка наслушался и оригинальный вариант развития событий слямзил. Переосмыслил и применил. Талант! Золото, а не мозг!

Октябрина говорила о любовнике с материнской гордостью. Наверное, тоже предпочитала жить здесь и сейчас.

— Знаешь, я до последнего не верила, что ты ушла от Кузнецова. Сама собрала вещи и ушла, — улыбнулась она после паузы.

— Почему? — я ответила на улыбку. — Что толку сидеть и ждать неизбежного? Чтобы увидеть, как Гильдестерн и Розенкранц вынесут мои вещи собственноручно к лифту? Бе!

— Это ты про Рощина с Пономаревым? Неплохо.

Рина кивнула и закурила новую сигарету от старой.

— Ты прости, Люся. Я, по-моему, подставила тебя сегодня.

Она посмотрела на меня с испуганной жалостью.

— То есть? — я удивилась.

— Звонила Калерия. Спрашивала тебя, сказала, что не может дозвониться. Вот я и ляпнула, мол, ты в Склифе потому, что беременная и теряешь сознание за рулем. Я уж потом дотумкала, что зря откровенничала с твоей свекровью.

Я пожала плечами. вездесущая женщина все равно узнает, какая разница от кого и когда.

— Расслабься и забудь, дорогая, — я налила кофе и поставила чашку перед подругой. — Я теперь далеко от ее драгоценного сыночка. Ровно так, как мечталось хорошей женщине.

Октябрина промолчала. Потом перевела тему на единственный предмет, который по-настоящему ее волновал. Ее галерея.

— Твои разъезды с мужьями — это важно, — заявила галеристка и эксперт. — Но это все преходяще. Только искусство вечно. Давай займемся делом.

Она заставила своего золотого мальчика вымыть пол в квартире. Потом мы все вместе притащили и засунули в эркер серьезных размеров письменный стол. И кресла деревянные нашлись из все той же солнечной карельской березы. Полчаса — и малый худсовет галереи уже разложил гаджеты и блокноты на зеленой коже столешницы.

— По сути, я больше всех выиграла от твоего развода, Милка, — хмыкнула Рина, обнимая меня на прощанье во втором часу ночи. — Ты наконец-то всерьез занялась выставкой, а Глебка переехал ко мне.

Я кивнула. На большее сил тупо не осталось. Выпроводив художественную парочку, я закрыла дверь в свое новое жилище с облегчением.

Застелила диван желтоватым бязевым бельем из запасов бабушки Старова и нырнула под ватное одеяло. Най пришел их коридора и беззвучно лег на паркет рядом.

Я машинально полезла проверять почту перед сном. Там в куче разнообразного хлама обнаружилось письмо из адвокатской конторы. Оно пришло еще позавчера, когда я ни сном ни духом не собиралась покидать Серегин дом.

Проект соглашения о разводе. «По обоюдному и охотному желанию». Кривая фраза сразу бросилась в глаза. Как по обоюдному желанию?!

Мне назначили кучу укрепляющих капельниц. То есть, доктор сначала хотела упечь меня в больницу, но я воспротивилась. Пришлось дать честное слово, что я буду ездить на другой конец города и лечиться. Образовался довольно большой треугольник: стационар, галерея, дом. Не считая разных других ежедневных дорог. Поэтому я наврала Октябрине решительно-уверенно:

— Я встретила маминого знакомого, он нормальный непьющий дядька. Я наняла его водителем.

История у меня вышла вполне правдоподобная. И поскольку во вранье я раньше замечена не была, то мне поверили все, даже Криста. Я честно пыталась найти похожего человека, но пока не везло. Поэтому я носила в кармане контроллер давления. При резких скачках он издавал неприятный зуммер и мелко трясся. Не знаю, сможет ли мне помочь эта штука в случае чего, но одно дело гаджет делал. Он меня успокаивал.

И я выбросила Серегу в бан. Он позвонил мне в первую же ночь. Сильно нетрезвый рассказывал, как безумно любит и скучает. Я потом прорыдала два часа, как ненормальная. Проснулась утром с опухшим лицом, как запойная алкоголичка, увидела два непринятых от Кузнецова и выбросила его номер нафиг.

Да и он сам, когда проспался, наверняка взял себя в руки и больше так не прокалывался. Через пару дней притащились Рощин и Пономарев. Я не хотела впускать их в квартиру.

— Ну, Милочка, ну, дорогая, впусти! — сложив молитвенно руки на груди, умолял Рощин, а Пономарев просовывал ножку в дорогой туфле между дверью и косяком.

— Нет!

— Но от нас ведь потребуют отчет, — ныл Гильденстерн.

— Ты ведь понимаешь, Милочка, какая у нас служба, — улыбался Розенкранц.

— Пошли вон! Я милицию вызову! Хозяину передайте: не пустила, выгнала, дверью хлопнула, — я показала кулак и поднажала на дверь.

Мужики разом отпрянули, кивнули и улыбнулись на прощанье.

Най громким скандальным лаем выражал свое отношение к происходящему.

Поздно вечером, вернувшись из галереи, я почуяла, что в квартире побывали. Все вещи были на месте, и новых не прибавилось. И все равно. Помощники господина советника явно свой отчет сделали. И хорошо, что я Ная взяла с собой. У мужиков вальтеры за пазухой, не дай бог, что.

Я вертелась между капельницами, галереей и остальным миром, как заведенная. Кузнецов хочет развестись по обоюдному согласию? И хрен с ним! Страдать и жевать обиду некогда. Я всегда считала его человеком порядочным, способным поступить по чести. А если я такая дура, что не отличаю «незабудку от дерьма», то так мне и надо.

В субботу Рина и Глеб потащили меня на чужую дачу.

— Надо делать вернисажу прессу, — объявила галеристка, — а тебе пора учиться этому интереснейшему занятию.

— Я думала, мы едем за город дышать воздухом и звать весну, — робко вставила я свои ожидания.

— И это тоже. Заодно сделаешь полезные знакомства. Делать что-то одно, Люся, слишком расточительно по времени, — железно заявила взрослая женщина.

Машина мчалась сквозь коридоры синих и зеленых заборов между участками. Потом показался общественный пруд, и мир раздвинул границы.

Мы очутились на территории когда-то советской дачи, построенной по типу деревенского сруба, надежного и помнящего разные времена.

— Привет, Милка! — помахал мне рукой плечистый блондин. — Сколько лет, сколько зим!

— Ну вот, — сердито заметил Глеб, выгружая из багажника пакеты с едой и напитками, — ты собиралась ее с кем-то знакомить. А наша Люся всегда знает всех.

— Не ревнуй, малыш. А то я тоже начну, — щелкнула его по носу Октябрина и пошла обниматься с хозяевами дачи.

Те легко и с журналистким юмором познакомили меня и Глебку с остальными гостями. С блондином меня знакомить не пришлось. Кстати, он тоже принадлежал к банде глянцевых ребят, о которых переживала хозяйка галереи.

— Юношеская любовь, — пояснила я Старову. Тот непременно желал знать подробности прошлого.

— Как я?

— Нет. Ты моя детская страсть, — я засмеялась чмокнула побратима в нос.

— Я Иванов, — сам подошел к нам блондин. Принес три стакана с горячительным и протянул, улыбаясь.

— Я Старов, — бодро ответил Глеб, — Это моя сестра, чтоб ты понимал. Мы не пьем. Я за рулем, а она беременная. Если ты, писака, в своем сраном блоге насвистишь, мол, видел Октябрину Крашенинникову с внуком на даче у Бенуа, я приду и яйца тебе укорочу.