На Полине свободные светлые брюки и похожая на мою рубашка.

— Ой, мы с тобой как с одного магазина. — Она заговорщически хихикает и тут же располагает меня к себе.

Я снимаю солнечные очки, отвечаю на приветствие. Полина внимательно на меня смотрит, берет под руку и уводит в дом.

— Что-то случилось? — спрашивает, когда мы остаемся наедине. Первый порыв — рассказать ей все. И про Алку-глупую палку, и про Андрея, про наш брак, который вот-вот рухнет. Уже рушится.

Но она не психолог, не моя близкая подружка, и я не хочу очернять ее радостный настрой своей бедой, поэтому делаю единственное, что приходит на ум — вру.

— На выходе мизинцем ударилась. — Морщусь для убедительности.

— Ох… — Она сочувственно качает головой, прикасается к моей руке. — Понимаю. Больно, наверное, было.

Киваю в ответ. Она предлагает лед, домашние тапочки, покой, вызвать доктора. Не удивлюсь, если у них в подвале окажется собственный рентген-аппарат. Вежливо отказываюсь от помощи.

Мы возвращаемся к гостям и остаток дня болтаем о детях — «младшие каждый день спрашивают, когда наши пятые появятся на свет», мужьях — «Миша только последние год два выходных дома проводит, а до этого — чуть ли не круглосуточно на работе», об отдыхе — «ненавижу эти олл инклюзивы, мы лучше на речку, у нас есть домик на Волге, вы обязательно должны к нам приехать!».

Нас действительно обслуживают, но персонал движется настолько незаметно, что блюда как будто сами обновляются на столах, бокалы наполняются, а дети — наедаются. Филиал Хогвартса в российской глубинке.

Шашлык готовит сам хозяин дома. Андрей подзывает меня, общаемся со Смирновым и несколькими мужчинами, которые ловят каждое его слово. Они как стайка послушных щенят, которые ждут, когда им вынесут по косточке и дадут команду «голос». И только Андрей отличается от толпы более свободным общением.

— Ты подготовил предложение по автопарку? — обращается к нему Смирнов. — Когда закупишь транспорт?

Муж обнимает меня за талию, чувствую, как он напрягается. У нас в «Ладе плюс» не принято делать такие серьезные вложения, если договора еще нет. А насколько я знаю, Смирнов свой экземпляр так и не подписал.

— А почему вы свой логистический отдел не откроете? — Вопрос сам слетает с губ. Мне такой вариант кажется наиболее логичным, особенно при объемах, которые предполагаются на металлургическом комбинате.

Стайка «щенят» одновременно поворачивает ко мне свои испуганные физиономии. Надеюсь, это не из-за того, что у них в обществе женщине принято молчать.

— Супруга твоя хочет отнять у тебя хлеб, — смеется Смирнов. Андрей пытается выдавить улыбку в ответ, но выходит неважно. — Да ладно, расслабься, все уже решено. В понедельник в восемь жду тебя в офисе, подпишем договор и начнешь работать. К обеду первый транш уже будет у вас.

Мы еще немного обсуждаем грузоперевозки. Смирнов расспрашивает, с чего началась наша компания, какой груз отправили первым, часто ли дочь бывает у нас в офисе, не сложно ли нам работать бок о бок.

На последнем вопросе я теряюсь. Нахожу Маришку в толпе, сбегаю от мужчин под предлогом того, что дочка испачкалась. Развлечений и угощений настолько много, что ни на какой обеденный сон никто, конечно, не собирался, хотя Полина несколько раз предлагала расположиться в гостевых комнатах.

Вечером, когда на двор опустились сумерки и зажглись фонари, добавляя уюта в наш вечер, Маришка забирается мне на колени, сворачивается калачиком и придремывает. Но каждый раз, когда я порываюсь уйти, выясняется, что она еще совсем не спит, и они, ребятня, оказывается, продолжают играть, просто каждый теперь обосновался у мамы на ручках.

— Какой же шикарный был вечер! — Андрей довольно потягивается, пока мы стоим на светофоре у въезда в город. — Надеюсь, нас еще когда-нибудь позовут. Ты хотела бы, чтобы мы еще раз приехали к ним? — Поворачивается, ждет, когда я присоединюсь к его радостному настроению.

Медлю с ответом, горькие фразы застревают в горле, но — я должна поставить точку.

— Я сейчас хочу только одного — развод. И никаких мы больше не существует.

Как же больно произносить эти слова, но другого выхода я для себя не вижу.

Надо резать и жить дальше.

Я ждала какой угодно реакции: оправданий, уговоров, скандала, возможно, угроз, но Андрей поражает меня.

— Почему? — Его вопрос повисает в воздухе.

Почему я прошу его съехать?

Потому что ему это сделать будет проще. Я остаюсь с ребенком, у Маришки садик, подружки во дворе, привычная жизнь. Мало того, что состав семьи меняется, так еще и место жительства ей нужно новое подбирать? Нет уж, ребенка тревожить не позволю.

Почему я настаиваю на разводе? И более того — буду разводиться.

Потому что он потерял мое доверие, а жить с человеком, на которого я не могу положиться, на чью поддержку я не могу рассчитывать, я не вижу смысла.

Почему я отталкиваю его каждый раз, когда он пытается прикоснуться ко мне? Потому что в такие моменты меня прожигает болью, рвет на мелкие кусочки, разрывает от отчаяния. Мне тяжело находиться с ним в одном помещении, не говоря уже о близости…

Почему я не хочу его видеть?

Потому что любовь, которая была между нами, не выжечь так быстро. Порой она мелькает вспышками, продирается сквозь гнев и слезы. Я хочу его забыть, хочу разлюбить, и единственный способ, который мне кажется наиболее быстрым — сделать так, чтобы мы как можно меньше виделись. С глаз долой — из сердца вон, как говорится.

Все ответы мне кажутся очевидными. И я не вижу смысла обсуждать это в сотый раз.

Это я должна спрашивать, Почему.

Почему он мне изменил? Почему решил поставить наш брак под угрозу? Почему был так неосторожен? Почему сделал мне больно? Почему выбрал случайный быстрый секс вместо наших стабильных отношений? Почему я вообще об этом узнала? Почему он продолжает рвать мне душу своими признаниями и извинениями?..

— То есть… никак? — В его голосе столько боли и отчаяния, что я еще сильнее отворачиваюсь к окну, прячу глаза, на которые наворачиваются слезы. — Прости… — шепчет. — Я, правда, не думал, что…

— Да, ты не думал. — Обрываю его и нашу связь, выхожу из машины, осторожно отстегиваю сонную Маришку с детского кресла, беру ее на руки, она тут же обвивает мою шею, прижимается и сопит.

Андрей заходит в квартиру молча. Пока я укладываю дочь, принимает душ, уходит в гостиную и больше со мной не разговаривает.

Утром он буркает «доброе», наливает чашку кофе, делает бутерброд с сыром и скрывается с этим добром в зале.

Чувства у меня двоякие. Я всю неделю просила его не говорить со мной, не обращаться ко мне, забыть про меня, и когда он наконец-то выполнил мою просьбу, мне стало от этого… горько и обидно.

Поскорей бы ты уже ушел! Исчез из нашей жизни.

Маришка обычно и в выходной просыпается в половину восьмого — восемь, но сегодня она разоспалась. И я ее не бужу. Сижу на кухне в тишине, пью кофе мелкими глотками и пытаюсь придумать, что мне дальше делать. Я всю сознательную жизнь помогала Андрею с фирмой, занималась логистикой. А теперь чем мне заняться? Алименты — это, конечно, хорошо, но свое дело мне тоже нужно.

Ничего путного в голову не приходит, а все потому что я вместо того, чтобы сосредоточиться на своем будущем, постоянно отвлекаюсь на гостиную, реагирую на каждый шорох, который доносится оттуда.

Вот Андрей открывает сумку и ставит на журнальный столик ноутбук. Щелкает мышкой. Что-то набирает на клавиатуре. Интересно, что он печатает… Нет, стоп! Мне все равно, что ты там делаешь! Уже воскресенье, мы договаривались на неделю, прошло даже больше. Уходи! Просто уйди из моей жизни!

Посылаю ему мысленные сигналы, от каждой фразы закипаю еще сильнее. Вместо того, чтобы собирать вещи, он там в интернете серфит. Нет, ну вы посмотрите, он еще и звонит кому-то!

Мысленная ругань переходит в тихое ворчание, распаляюсь, закипаю, как чайник, который поставили на медленный огонь. Пойти бы и выкинуть его, но я ж хотела цивилизованно. И чтобы сам ушел.