— Сегодня вечером? — заикается Джексон. — Там же гости…

— Придумай оправдание, — перебиваю я его. — Скажи им что хочешь. Но пойми вот что... — Я делаю шаг к нему, наслаждаясь тем, как он отшатывается. — Лили теперь моя. Чем быстрее ты это примешь, тем легче будет для всех.

— Лука, — шепчет Лили, слегка потянув меня за рукав. — Что именно тебе должен мой отец?

Я поворачиваюсь к ней, убирая прядь волос с ее лица. Ее невинность все еще присутствует, несмотря на все, что мы делали вместе. Это часть того, что привлекает меня в ней — чистота, которую я потерял давным-давно.

— У нас с твоим отцом сложная история, — говорю я ей, тщательно подбирая слова. — История, которая обеспечила его политический успех.

— Ты мне угрожаешь, — говорит Джексон, вновь обретая голос.

Я улыбаюсь, одними зубами. — Я просто напоминаю тебе о реальности. Я хранил твои секреты годами, Губернатор. Я финансировал кампании. Я устранял... препятствия. Все, что я прошу взамен — твое благословение на брак с твоей дочерью.

— А если я откажусь? — бросает он вызов, последняя, отчаянная попытка.

Я тихо смеюсь. — Ты не откажешься.

Лили смотрит на меня по-другому, любопытство смешано с чем-то еще — пробуждающимся пониманием того, кто я на самом деле. Это было неизбежно. Лучше, чтобы она начала понимать сейчас, на моих условиях.

— Собери сумку, — мягко говорю я ей. — Только самое необходимое. Я куплю тебе все остальное, что нужно будет в городе.

Она колеблется, взглянув на отца. Я вижу борьбу в ее глазах, но есть там и кое-что еще — возбуждение. Трепет от выбора неизведанного вместо безопасного и предсказуемого.

— Иди, Лили, — подбадриваю я. — Нам с твоим отцом нужно обсудить еще кое-какие детали.

После мгновения колебания она кивает и выскальзывает из комнаты, закрывая за собой дверь.

Как только мы остаемся одни, Джексон падает в свое кресло. — Она моя единственная дочь, Лука.

— И я буду соответствующим образом ею дорожить, — отвечаю я, наливая себе выпить из его графина. — Но не ошибайся — теперь она моя. Чем быстрее ты это примешь, тем глаже пройдет этот переход.

— Ты монстр, — шепчет он.

Я потягиваю бурбон, смакуя его жгучесть. — Возможно. Но я монстр, который удерживал тебя у власти. Который сделал тебя богатым сверх твоих посредственных талантов. Который убрал врагов, о существовании которых ты даже не подозревал. — Я ставлю стакан. — А теперь я монстр, который станет твоим зятем.

Джексон смотрит на меня, поражение написано на его чертах. — Что ты хочешь, чтобы я сказал Джилл? Прессе?

— Правду, — просто говорю я. — Что твоя дочь влюбилась в уважаемого бизнесмена и филантропа. Что вы не могли бы быть счастливее по поводу этого союза. — Я поправляю манжеты. — Мы официально объявим о помолвке на следующей неделе. Я ожидаю, что ты и Джилл придете на вечеринку и будете выглядеть счастливыми.

Он тупо кивает, уже подсчитывая, как провернуть это в свою пользу. Политики, если не сказать большего, умеют приспосабливаться.

— И еще кое-что, — добавляю я, направляясь к двери. — Если ты когда-нибудь попытаешься настроить Лили против меня или вмешаешься в наши отношения, наше соглашение будет расторгнуто. И я позабочусь о том, чтобы все узнали, что их Губернатор представляет из себя на самом деле. — Я останавливаюсь, положив руку на дверную ручку. — Мы поняли друг друга?

— Абсолютно, — бормочет он.

Я выхожу обратно в коридор и вижу Лили, которая ждет, сжимая в руках небольшую дорожную сумку. Ее глаза широко раскрыты, они ищут в моих ответы.

— Готова? — спрашиваю я, предлагая ей руку.

Она берет меня под руку, ее хватка крепкая. — Что ты ему сказал?

— Напомнил ему, что счастье бывает в разных формах, — гладко отвечаю я, ведя ее к парадной двери. — И что твое счастье — самое главное.

Это не совсем ложь. Ее счастье действительно важно для меня — больше, чем я ожидал. Но ей не нужно знать все прямо сейчас. Будет время для этого, для того, чтобы она поняла в полной мере, кто я и что я делаю.

Пока достаточно того, что она идет со мной добровольно, вступая в мой мир с этими доверчивыми голубыми глазами и жаждущим телом. Я буду развращать ее медленно, осторожно, пока она не станет такой же частью моей тьмы, как и я сам.

Появляется дворецкий с ее пальто, его лицо тщательно бесстрастно. Прислуга всегда знает больше, чем показывает. Я помогаю Лили надеть пальто, мои пальцы задерживаются на ее затылке.

— А как же гости за ужином? — тихо спрашивает она.

— Они не важны, — говорю я ей, направляя к двери. — Теперь не важно ничего, кроме нас.

Когда мы выходим на улицу, в прохладный ночной воздух, я чувствую, как она дрожит рядом со мной — от холода или предвкушения, я не могу сказать. Моя машина ждет внизу лестницы, двигатель работает.

— Ты уверена в этом? — спрашиваю я ее, останавливаясь перед тем, как спуститься. Это единственный момент сомнения, который я себе позволю. Единственный шанс, который я дам ей отступить.

Она смотрит на меня снизу-вверх, эти голубые глаза отражают огни особняка. — Я уверена в тебе, — просто говорит она.

Этого достаточно. Более чем достаточно.

Я веду ее вниз по ступеням к ожидающей машине, в Нью-Йорк, к жизни, которую я для нас спланировал. Позади нас особняк Губернатора светится богатством и властью — властью, которую помог построить я, властью, которую я могу так же легко уничтожить.

Но сегодня ночь не разрушения. Сегодня ночь обладания. Ночь, когда я заявляю права на то, что принадлежит мне.

И Лили Мур, с ее невинными глазами и жаждущим телом, определенно принадлежит мне.

Лили

Два месяца спустя

Я никогда не думала, что выйду замуж за мужчину, способного заставить целый зал нью-йоркской элиты затаить дыхание, но когда я вхожу в большой бальный зал отеля «Плаза» под руку с Лукой, происходит именно это. Триста лиц одновременно поворачиваются к нам, бокалы с шампанским застывают на полпути к приоткрытым губам, бриллианты сверкают под хрустальными люстрами, висящими над нами, словно застывший фейерверк. Пространство затихает на мгновение, прежде чем взорваться аплодисментами, эхо которых отражается от позолоченного потолка.

— Мэр и Первая леди Равелло! — объявляет кто-то откуда-то из-за струнного квартета, и этот титул скользит по моей коже, как прохладный шелк, чуждый, волнующий и пугающий одновременно, словно платье от кутюр с ценником, который я предпочла бы не видеть.

Рука Луки собственнически сжимает мою талию, пальцы распластаны по расшитому бисером лифу, его возвышающаяся на метр девяносто фигура заставляет меня чувствовать себя фарфоровой куклой, несмотря на двадцатифунтовый шлейф из расшитого стразами атласа, тянущийся за мной. Его теплые и твердые губы касаются мочки моего уха, его одеколон — сандал и что-то более темное — окутывает меня, когда он шепчет:

— Ты выглядишь потрясающе, Миссис Равелло.

То, как он произносит мое новое имя, посылает дрожь по моему позвоночнику, напоминая обо всех обещаниях, прошептанных между простыней.

Мои родители подходят первыми, их натренированные политические улыбки прочно заняли свои места — те же выражения, которые они надевают для предвыборных фото и благотворительных гала-вечеров. Духи моей матери от Chanel окутывают меня, когда она обнимает меня руками, которые слегка дрожат у расшитого бисером лифа моего платья.

— Поздравляю, милая, — говорит она, ее голос слишком звонкий, словно хрусталь, по которому ударили слишком сильно. Когда она отстраняется, я замечаю страх, мелькнувший за ее идеально накрашенными ресницами глазами — тот же страх, который я замечала с тех пор, как Лука надел мне на палец семикаратный бриллиант.

Мой отец, губернатор Нью-Йорка, пожимает руку Луке, его костяшки побелели на фоне покрытой пигментными пятнами кожи. — Береги мою маленькую девочку. — Это звучит скорее как мольба, чем как строгое предупреждение, которым должно было быть, его голос едва слышен из-за струнного квартета.