Я отворачиваюсь, мне неловко от его оценки моего характера.

— Тот Лука сейчас похоронен довольно глубоко.

— Не так глубоко, как ты думаешь. — Нико встает, подходит к шкафчику, где хранит спиртное. Он наливает два пальца скотча в хрустальные стаканы и протягивает один мне. — Она дочь губернатора, Лука. Ее всю жизнь окружали власть и политика. Покажи ей вместо этого что-то настоящее.

Я вращаю янтарную жидкость, обдумывая его слова. Мысль о том, чтобы быть уязвимым, показать Лили те части себя, которые я держал под замком десятилетиями, заставляет мою кожу ползти. Но альтернатива — потерять ее — хуже.

— Я уже сказал ей, что приду за ней в пятницу, — признаюсь я.

Нико поднимает бровь.

— Сказал или пригрозил?

Я не отвечаю, и этого достаточно.

— Напиши ей, — предлагает он. — Скажи, что хотел бы увидеть ее, но поймешь, если ей нужно больше времени. Передай инициативу ей.

— А если она откажет?

— Тогда ты уважаешь ее выбор, — твердо говорит Нико. — И попробуешь снова. Нежно.

Я осушаю скотч одним обжигающим глотком, жар распространяется по груди.

— Это не мой стиль.

— Может, твоему стилю нужно обновление, — возражает Нико с легкой улыбкой.

— Я попробую. Но ничего не обещаю. Эта девчонка слишком сводит меня с ума, чтобы мыслить здраво.

Я остаюсь еще на час, слушая советы Нико, позволяя его спокойной уверенности унять мое беспокойство. К тому времени, как я ухожу, солнце садится над Бруклином, отбрасывая длинные тени на улицы, застроенные особняками из бурого камня.

В своей машине я достаю телефон и смотрю на имя Лили в контактах. Мои большие пальцы зависают над экраном, обдумывая, что сказать. Наконец, я печатаю:

Я: Я скучаю по тебе, малышка. Я постараюсь быть терпеливым.

Я нажимаю «отправить», прежде чем успеваю передумать, затем бросаю телефон на пассажирское сиденье. Это самое неуверенное чувство, которое я испытывал за многие годы, это ожидание, это незнание.

Потому что Нико прав — то, что я чувствую к ней, больше, чем обладание. Это то, что я не позволял себе чувствовать с детства, то, в чем убедил себя, что это слабость.

Любовь. И это пугает меня больше, чем любой враг, с которым я когда-либо сталкивался.

Лили

— А как насчет мальчика Уинслоу? Он сейчас в Колумбийской школе права, знаешь ли, — говорит тетя Олив, деликатно разрезая свою семгу, будто препарирование моей личной жизни требует такой же точности.

Я ковыряюсь в салате, размышляя, скольких еще завидных холостяков они попытаются убедить меня рассматривать, прежде чем этот обед милосердно закончится. Мы сидим в любимом ресторане моей матери в Олбани, в элитном заведении, где официанты держатся на почтительном расстоянии, появляясь в тот момент, когда нужно наполнить стакан водой.

— Или Тимоти Брэдфорд, — добавляет моя мать, ее идеальный маникюр постукивает по бокалу с вином. — Его семья только что пожертвовала средства на новое крыло детской больницы. Очень щедрые люди.

— Я не заинтересована в Тимоти Брэдфорде, — говорю я, стараясь убрать резкость из голоса. — Или в мальчике Уинслоу. Или в любых других сыновьях папиных партнеров по гольфу.

Моя мать и тетя Олив обмениваются взглядом, который я видела тысячу раз — взгляд «Лили снова капризничает», от которого я чувствую себя двенадцатилетней, а не женщиной на пороге двадцатилетия.

— Дорогая, мы просто предлагаем тебе чаще выходить в свет, — говорит мама, ее голос медово-сладкий. — Ты уже несколько дней ходишь по дому сама не своя.

Потому что я прячусь от мужчины, от которого мое тело горит, а мысли несутся вскачь, — думаю я, но не говорю.

— Я не сама не своя, — протестую я вместо этого. — Я просто... беру время подумать.

Тетя Олив тянется погладить меня по руке.

— О чем, дорогая? Об учебе? Потому что твоя мать говорит, что ты была довольно отстраненной с тех пор, как приехала домой.

Я отпиваю глоток воды, выигрывая время. Эти две женщины, так похожи со своими идеальными прическами и проницательными глазами, всегда умели вытягивать из меня информацию с ужасающей эффективностью.

— Вообще-то, — слышу я собственный голос прежде, чем успеваю остановиться, — я встретила кое-кого.

Их головы синхронно вскидываются, как у сурикатов, заметивших хищника.

— Встретила? — Голос моей матери поднимается от интереса. — Кто он? Почему ты не упоминала о нем раньше?

Я сразу жалею, что открыла эту дверь.

— Это... сложно. Я не уверена, что вы одобрите.

— Расскажи, — подначивает тетя Олив, подаваясь вперед с нескрываемым любопытством.

Я тереблю салфетку.

— Он немного старше.

— Насколько старше? — Глаза моей матери слегка сужаются.

— Достаточно, чтобы быть состоявшимся. Успешным. — Я тщательно подбираю слова. — Он очень... интенсивный. Красивый. Богатый.

— Что ж, звучит не так уж плохо, — говорит тетя Олив, выглядя облегченной. — Как его зовут? Из какой он семьи?

— Я бы предпочла пока не говорить. — Я откусываю еще кусочек салата, медленно жуя. — Я все еще разбираюсь. Это не серьезно... пока.

Ложь горчит на языке. Что бы ни происходило между мной и Лукой, это кажется более серьезным, чем все, что я когда-либо испытывала.

— Он из хорошей семьи? — настаивает мать. — Кто-то, кого мы знаем?

— Вы могли о нем слышать, — признаю я. — Но, пожалуйста, можем мы пока оставить это? Я обещаю, что расскажу вам все, когда буду готова.

Мой телефон жужжит в сумочке, спасая меня от дальнейшего допроса.

— Извините, — бормочу я, благодарная за прерывание.

Я достаю телефон, и мое сердце замирает, когда я вижу на экране имя Луки. Три новых сообщения.

Лука: Я скучаю по тебе, малышка. Я постараюсь быть терпеливым.

Лука: Но ненадолго.

Лука: Если ты не готова, я могу дать тебе еще несколько дней. Просто скажи, что тебе нужно.

Мои пальцы зависают над экраном, разрываясь от противоречий. Интенсивность моих чувств к нему пугает меня. Это не только физическое — хотя, Боже, мое тело откликается на него так, будто всю жизнь ждало его прикосновений. Дело в том, как он смотрит на меня, будто видит во мне те части, которые никто другой никогда не замечал.

Но он опасен. Я не настолько наивна, чтобы считать слухи о его связях полностью сфабрикованными. У моего отца случился бы сердечный приступ, если бы он узнал, что я даже разговариваю с Лукой Равелло, не говоря уже о том, чтобы обдумывать... что? Отношения? Связь?

Я быстро печатаю в ответ:

Мне нужно больше, чем несколько дней. Моя семья никогда не одобрит нас, и я не могу просто следовать эмоциям, не обдумав все как следует.

Я отправляю, прежде чем успеваю передумать, затем поднимаю глаза и вижу, что мать и тетя смотрят на меня с одинаковыми понимающими улыбками.

— Просто друг, — говорю я, убирая телефон обратно в сумочку.

— Друг, из-за которого ты так краснеешь? — Тетя Олив поднимает бровь. — Я надеюсь, что это таинственный взрослый мужчина.

— Олив, перестань дразнить ее, — говорит мать, хотя ее глаза сверкают тем же любопытством. — Лили расскажет нам, когда будет готова.

Появляется официант, чтобы убрать тарелки, и я рада минутному отвлечению. Когда он уходит, мать тянется через стол, чтобы взять меня за руку.

— Я забронировала сеанс массажа на этот вечер, — объявляет она. — В том спа-салоне, который тебе понравился. В прошлый раз ты так и не успела сходить.

У меня сердце падает. Все, чего я хочу — это вернуться в дом и провалиться в глубокий сон, чтобы забыть о мыслях, роящихся в голове. Но надежда в глазах матери делает отказ невозможным.

— Звучит неплохо, — говорю я, изображая улыбку, которую не чувствую.

Мой телефон снова жужжит в сумочке, и требуется каждая унция силы воли, чтобы не проверить его немедленно. Это Лука? Он зол? Разочарован? Мысль о том или другом заставляет мою грудь болеть так, как я не хочу слишком пристально исследовать.