— Да. — В ее тоне промелькнули оборонительные нотки. — Тебе нравится?

— Так же, как и тогда, когда я все утверждал, — сухо сказал Блейк. — Я в восторге.

Оформленная в элегантной мужской палитре из темно-синего, серого и белого цветов с золотистыми акцентами, квартира выглядела как картинка из журнала. Но благодаря личным деталям, таким как стена с фотографиями с каждого открытия его баров — в специальных рамках с гравировкой названия принимающего города — и полка с безделушками, собранными во время путешествий, она ощущалась как дом, а не как музей.

— Пэт она тоже очень нравится, — добавил он.

— Пэт?

— Женщина, которая только что была здесь.

— Оу. — Фарра поджала губы. — Пэт, значит?

— Сокращенно от Патрисии. — Блейк усмехнулся. — Она ненавидит, когда я называю ее Пэт, поэтому я делаю это только тогда, когда ее нет рядом.

По его мнению, это был честный компромисс.

— Понятно. — Голос Фарры мог бы покрыть инеем стекло. — И как давно вы знакомы?

Он наклонил голову. Была ли это… ревность, которую он уловил?

Блейк пристально наблюдал за лицом Фарры, отвечая:

— Мы познакомились в баре и сразу поладили.

Технически, это было правдой. Он встретил Патрисию в своем баре в Остине, когда она пришла на собеседование, и уже через пять минут понял, что она идеально подходит для этой работы.

Фарра скрестила руки на груди. Выражение ее лица оставалось неизменным, но глаза пылали.

О, да. Она определенно ревновала.

Блейк подавил ухмылку. В его груди снова затеплилась искра надежды.

— Прекрасно. Рада, что прошлая ночь и для тебя оказалась полезной, учитывая, как быстро ты зажил дальше. — Фарра развернулась на каблуках и направилась к выходу. — Столько слов было в той пафосной речи о желании получить еще один шанс. — Она пробормотала последнюю фразу себе под нос, но Блейк услышал ее — и это чертовски его разозлило.

Все следы веселья исчезли. Двумя длинными шагами он сократил расстояние между ними. Он схватил Фарру за запястье и развернул ее, прижав к стене и заключив в ловушку своих рук. Его глаза пылали так же, как и ее.

Если не считать резкого вдоха, Фарра никак не отреагировала, но в этих шоколадных омутах, гневно смотревших на него, мерцали вызов и обида.

Вулкан сдерживаемых эмоций бурлил между ними, готовый к извержению.

— Ты имеешь в виду ту речь, в которой я предложил тебе свое сердце, а ты мне отказала? — процедил Блейк. — Ты отвергла меня. Ты сказала, что не можешь дать мне второй шанс, только одну ночь, и в конце этой ночи ты ушла, даже не попрощавшись. Так скажи мне, какое, черт возьми, право в этом чертовом мире у тебя есть на ревность?

— Я не ревную!

— Черт возьми, Фарра! — Блейк ударил по стене рядом с ней, раздражение сочилось из каждой его поры. Ее глаза расширились от шока. — Можешь ты хоть раз сказать то, что чувствуешь на самом деле?

— Я уже говорила, — выпалила она в ответ. — В Шанхае. И посмотри, к чему это привело! Я любила тебя. Я доверяла тебе. Я отдала тебе свою девственность. А ты выбросил все это, как будто это ничего не значило. — Слезы повисли на кончиках ее ресниц, как крохотные упавшие звезды. — Ты правда ожидаешь, что я дам тебе второй шанс только потому, что ты говоришь, будто совершил ошибку? Это так не работает. Ты разбил мне сердце.

Звезды упали, стекая по щекам Фарры расплавленной рекой горя. Каждая из них разбивала Блейка еще немного, пока паутина трещин не взорвалась, уничтожив его изнутри.

Он вытер ее слезы большим пальцем, когда боль поглотила его гнев.

— Неужели ты не понимаешь? — Голос Блейка дрогнул от раскаяния. — Мое сердце это тоже разбило. Потому что все, что я сказал той ночью, было ложью. Я не перестал тебя любить. Я никогда не переставал тебя любить.

Глава 23

Я не переставал любить тебя. Я никогда не переставал любить тебя.

Фарра не могла дышать. Не могла думать. Не могла осознать услышанное.

Все, что она могла — это дрожать и цепляться за край обрыва, пытаясь спастись от неминуемого нового падения. Вот только на этот раз она не верила, что выживет.

Девушка может падать лишь определенное количество раз, прежде чем внутри нее что-то окончательно сломается. Первое падение раскололо ее жизнь надвое: на «до» и «после». До Блейка и после Блейка.

Она не хотела знать, что произойдет во второй раз.

— Ты лжешь. — Голос Фарры дрогнул — то ли от надежды, то ли от страха, она и сама не понимала.

Смех Блейка был таким горьким, что она ощутила этот вкус у себя во рту. Он отстранился и отступил назад; она тут же заскорбила об утрате его тепла, хотя чувства и начали возвращаться в ее затуманенный мозг.

— Боже, Фарра. Мы были вместе несколько месяцев. Я любил тебя всеми возможными способами на протяжении месяцев. Но хватило всего пары слов, чтобы ты поверила, будто все это было ложью. — Мука в его глазах разрывала ее на части. Несмотря на все годы и расстояния между ними, на все разбитые сердца в их прошлом, его боль была ее болью. — Как ты могла мне поверить? Как ты могла смотреть мне в глаза и верить, что была для меня чем-то меньшим, чем целым миром?

Слезы хлынули снова, проливным дождем, за которым ничего не было видно. Фарра даже не пыталась их вытирать.

— Потому что все уходят, — выпалила она. — Мой отец ушел. Ты ушел. И я всегда остаюсь той, кто собирает осколки.

Она опустилась на пол, содрогаясь от рыданий. Она обхватила ноги руками и уткнулась лицом в колени, утопая в волнах своего горя. Фарра чертовски хорошо умела сдерживать эмоции, но в том-то и дело, что у любого сосуда есть предел — наступает момент, когда он больше не может вмещать в себя содержимое, и оно вырывается наружу, сокрушая все и всех на своем пути.

Для Фарры этот момент настал сейчас.

Годами ее мучило чувство вины за последние слова, сказанные отцу перед его смертью — лучше бы ты сдох — но было и кое-что еще. Та часть ее души, запрятанная глубоко внутри, которая негодовала на него за то, что он не заботился о себе после развода с матерью. За то, что он играл со своим здоровьем и проживал дни так, будто ему не ради чего было жить, хотя у него была дочь, которая в нем нуждалась. Фарра не могла не гадать, не подтолкнули ли ее слова его к краю. Она не думала, что он покончил с собой — болезнь печени развивалась несколько лет — но, возможно, ее подростковая жестокость заставила его отпустить то, что связывало его с этим миром. Может быть, если бы она была лучшей дочерью, он бы сильнее старался остаться.

Фарра зажмурилась, пытаясь успокоить рыдания. Она ненавидела плакать при других людях. Она могла пересчитать по пальцам случаи, когда делала это, и в четырех из пяти виноват был мужчина, стоящий рядом.

Блейк опустился на пол рядом с ней и обнял ее обеими руками, прижимая к себе. Неровный стук его сердца и дрожь в его теле вторили ее собственным. Он был для нее одновременно и штормом, и укрытием от урагана.

— Я здесь. — Он гладил ее по спине, и это было так надежно, так знакомо, что она заплакала еще сильнее, потому что не могла вынести мысли о потере этой гавани. — Я не уйду. Я прямо здесь.

Фарра подняла голову и вытерла лицо тыльной стороной ладони. Должно быть, она выглядела ужасно — заплаканные глаза, красный нос, — но ей было все равно.

— Что случилось с моим ожерельем?

Блейк нахмурился.

— Сэмми сказал спросить тебя о той ночи, когда я потеряла ожерелье. Он сказал, это все объяснит, — она икнула.

Блейк тихо выругался.

— Ты помнишь, как ожерелье к тебе вернулось?

— Сэмми нашел его и отдал мне.

— Он его не находил. Его нашел я.

От шока у нее перехватило дыхание.

— Как…

Кадык Блейка дернулся от тяжелого вздоха.

— Я знал, как много это ожерелье значит для тебя, поэтому искал его, пока все готовились к балу. Я нашел его спрятанным в куче листьев в стороне от главной тропы. Должно быть, оно соскользнуло и его смыло дождем. Сэмми увидел меня, когда шел за телефоном в актовый зал. Я отдал ожерелье ему, чтобы он передал его тебе, и велел сказать, что это он его нашел.