— Это из-за твоего папы? — Она мысленно поаплодировала своей попытке поддержать нормальный разговор, когда все, чего ей хотелось, — это убежать в ванную и унять ноющую боль между ног.

Блейк потер челюсть.

— Вроде того. Я разговаривал с сестрой. В августе моему отцу исполняется пятьдесят, и она хочет, чтобы я прилетел в Остин на вечеринку.

— Это не звучит так уж ужасно. — Фарра нахмурилась. У Блейка были не самые лучшие отношения с отцом, но… — Он не может до сих пор злиться на тебя за то, что ты бросил футбол.

— Кто его знает. — Блейк прислонился к комоду и скрестил руки на груди. — Я сказал ему, почему ушел, понимаешь. После того как вернулся домой из Шанхая. Он практически назвал меня слабаком за то, что я беспокоюсь о CTE. Сказал, что угроза сотрясения мозга лучше, чем неудача в качестве бизнесмена. Он был так уверен, что мой спорт-бар не пойдет.

Сердце Фарры сжалось от горечи, пропитавшей его голос. У нее самой были бурные отношения с отцом, когда тот был жив, но, при всех его недостатках, он никогда не заставлял ее чувствовать себя никчемной.

— Но всё получилось. Это одна из самых успешных сетей спорт-баров в стране. Ты построил целую империю всего за несколько лет.

Блейк выдал сардоническую улыбку.

— Да, и знаешь, на скольких открытиях моих баров он был? На нуле. Даже на инаугурации в Остине. Моя мама была там, и сестра, но не он. Сказал, что плохо себя чувствует, но мы вернулись домой и застали его за питьем пива и просмотром футбола.

В этот момент Фарра увидела в Блейке не сердцееда, а человека, чье собственное сердце столько раз разбивали самые близкие люди.

— Мне жаль, — прошептала она.

Она сжала пальцами одеяло, заставляя себя не обнимать его и не вливать в него часть того света, который угасал каждый раз, когда он упоминал отца.

Так много причин, почему я не должна этого делать.

— Знаешь, что самое хреновое? — В глазах Блейка назревал шторм, по сравнению с которым тот, что бушевал снаружи, казался ласковым летним дождем. — Все, чего я когда-либо хотел, — это чтобы мой отец гордился мной. Даже в те моменты, когда я злился на него, даже когда назло отправлял ему копии своих интервью в Forbes и New York Times, надеясь вызвать у него хоть какую-то реакцию, я хотел, чтобы он посмотрел на меня и сказал: «Сын, я горжусь тобой». Он никогда этого не делал и, вероятно, никогда не сделает, но я все еще надеюсь. — Его безрадостный смех заскрежетал по груди Фарры. — Разве это не жалко?

К черту все.

Фарра перекинула ноги через край кровати и подошла к Блейку, пока они не оказались в нескольких дюймах друг от друга. Она положила руку ему на плечо, боясь обнять его полностью, но не в силах удержаться от этого элементарного жеста утешения.

— Это не жалко. Это по-человечески. Может быть, твой папа гордится тобой и просто не знает, как это выразить.

— Это всего лишь несколько слов. Должно быть достаточно просто.

— Иногда самые простые слова труднее всего сказать.

Легкая улыбка коснулась губ Блейка. На этот раз настоящая.

— Ты всегда видела в людях лучшее. Даже в тех, кто сломлен.

Волоски на коже Фарры зашевелились. Что-то повисло в воздухе между ними, настолько густое и тяжелое, что она почувствовала его терпкую сладость на языке.

Правда заключалась в том, что каждый был сломлен. Люди не были оболочками, твердыми и глянцевыми, как статуи, которые можно найти в музеях. Они были беспорядочными мозаиками, состоящими из сверкающих кусочков любви и зазубренных осколков разбитого сердца.

Счастливчики находили кого-то, чьи неровные края идеально подходили к их собственным, как части пазла. Двое несовершенных, поддерживающих друг друга в шторм. И это казалось настолько безопасным, настолько правильным, что они впадали в зависимость от иллюзии целостности, забывая, что одно неверное движение может нарушить синхронность, и зазубрины другого порежут их так глубоко, что они истекут кровью изнутри.

— Лучше идти по жизни в розовых очках, чем искать демонов.

Раскат грома сотряс окна, поглотив слова Фарры, но Блейк, казалось, услышал их отчетливо.

— Классическая Фарра. — Его пальцы коснулись ее щеки; это было нежное, как перышко, прикосновение, за которым последовал расцвет мурашек на ее коже и скопление влаги между ног.

Взгляд Блейка опустился туда, где ее соски мучительно напряглись под футболкой, и безразличный, роботизированный Блейк, бывший таким в начале дня, исчез. На его месте стояла необузданная, порочная похоть — такая, у которой нет ни капли угрызений совести по поводу того, чтобы сорвать с тебя одежду, согнуть и трахать до тех пор, пока ты не рассыплешься на тысячу осколков экстаза.

Фарра подавила стон.

Спортивные штаны Блейка справлялись с задачей скрыть его возбуждение так же успешно, как ее футболка скрывала ее собственное — то есть никак. Она видела его эрекцию сквозь серую ткань, длинную, толстую и твердую. Ее нутро запульсировало в ответ, жаждя наполнения, и Фарра поняла со всей определенностью в мире, что ей нужно довести это до конца.

Все это время она сопротивлялась тому, чего хотела, боясь, что одна уступка приведет к другой, и еще одной, пока они не повалятся, как костяшки домино, и не проложат путь туда, куда она не хотела пускать Блейка. Но вот в чем штука с сопротивлением: чем сильнее ты пытаешься отстраниться, тем сильнее объект твоего сопротивления засасывает тебя. Это было столкновение воль, и человек, готовый проиграть битву, часто оказывался тем, кто выигрывал войну.

Фарра сделала крошечный шаг к Блейку, затем еще один, пока ее соски не коснулись его обнаженной груди.

Блейк вздрогнул, его челюсть напряглась, глаза потемнели. Она видела, как пульсирует жилка во впадине на его горле. Ей хотелось прижаться к ней ртом, чтобы проверить, бьется ли она в такт с ее собственной и течет ли его кровь так же горячо, как огонь, сжигающий ее вены.

Он судорожно вдохнул. Кончики его пальцев коснулись ее бедер, и как раз в тот момент, когда она подумала, что он собирается поцеловать ее, он отстранился с рычанием.

— Я иду в душ.

Дверь ванной захлопнулась за ним, разрушив чары.

Фарра рухнула на комод, тяжело дыша и чувствуя головокружение от неудовлетворенного желания и замешательства. То, что она сказала раньше насчет ношения розовых очков, было неправдой. Она видела очень четко, в черно-белом цвете, что именно находилось перед ней.

Блейк Райан был ее недостающим кусочком пазла, ее сломленной второй половинкой. Он был ее наркотиком, ее зависимостью, ее погибелью, и если она хотела выжить, ей нужно было вытравить его из своего организма — даже если это означало пойти на сделку с собственным сердцем.

Глава 15

Блейк провел в душе час. Да, он подрочил — дважды — и нет, это ничерта ему не дало, потому что в ту секунду, когда он вышел из ванной и увидел Фарру, сидящую на кровати в этой ее штуке, похожей на крошечное платье-футболку, его кровь снова бросилась на юг, словно в Канкуне начались бесконечные весенние каникулы.

К счастью, она была так поглощена своим телефоном, что не заметила, что у него все еще стоит эрекция размером с Техас.

Прежний жар между ними отступил, но он все еще висел в воздухе, как предупреждение, напоминая Блейку, что он, должно быть, самый большой идиот в мире, раз отказался от секса с единственной женщиной, способной его погубить.

Он видел это в ее глазах. Она хотела его так же сильно, как он ее. Но она хотела его тело, а он хотел всю ее. Сердце, разум, тело и душу.

Забудьте о его прежней стратегии — подобраться поближе к ее телу, чтобы достичь ее сердца. Если Блейк сдастся сейчас, это только укрепит ее в мысли, что все, чего он хочет, — это секс. Черт, он практически признался, что все еще любит ее, в лаундже, а она отмахнулась от этого, будто это ничего не значило.

Для нее его слова были ложью. Для него они были непоколебимой истиной.