— Правда?

— Разумеется. Его делают на фабрике «Герман Геринг Шоколаденверкен», это одно из моих предприятий под эгидой Третьего рейха. Я распоряжусь, чтобы ты получила два килограмма шоколада.

— О нет, герр рейхсмаршал, не стоит! Я не могу принять такой подарок!

— Чушь. Ты его заслужила.

Несмотря на однозначно проявляемый интерес, Геринг всегда вел себя с девушкой самым достойным образом. Он часто и с чувством говорил о своей жене Эмми и дочери Эдде, оставшихся в Германии, и явно по ним скучал. А с Оливией обращался скорее как с любимой племянницей, чем с горничной.

— На самом деле я не очень люблю шоколад, — призналась она.

— Не любишь? — Он казался разочарованным. — Ну что же, может, оно и к лучшему. Там полно метамфетамина, чтобы солдаты не теряли бдительности. После плитки нашего шоколада целую неделю не заснешь. Впрочем, я найду чем тебя угостить. И можешь быть уверена, сегодня же переговорю с этими гиммлеровскими умниками из СС. Здесь «Ритц», а не концентрационный лагерь!

Оливия робко улыбнулась и стала подавать завтрак. Она постепенно приходила в себя, хотя ее и правда чуть не поймали с поличным. Теперь фотоаппарат в кармане казался ей невероятно тяжелым и при каждом движении бил ее по бедру. Зато она сделала много снимков, хотя кадры на пленке еще остались. Может быть, скоро представится случай доснять пленку до конца, и тогда ей понадобится новая кассета.

Оливия воспользовалась первой же возможностью поговорить с Клодом Озелло, поймав его на темной лестнице, соединявшей одно крыло отеля с другим. Тамошние неудобные узкие коридоры не подходили для тележек, поэтому вокруг никого не было.

— Я думала, вы сведете меня с кем-то из Сопротивления, — тихо произнесла девушка. — А ваш друг обращался со мной как нацист.

— Он рискнул жизнью ради встречи с вами, полагаясь только на мое слово. Теперь вы должны заслужить его доверие.

— Заслужить доверие? Да я даже не знаю, кто он такой.

— Чем меньше вам известно, тем лучше и для вас, и для него.

Оливия в раздражении пожала плечами.

— Ну что ж, мне нужна еще одна кассета с пленкой.

— Уже? — Управляющий удивленно вздернул брови.

— Да.

— Оливия, не попадитесь, — забеспокоился Озелло.

— Мы не знаем, сколько еще у нас пробудет Геринг, — возразила она. — Его могут в любой момент отозвать в Германию.

— Все равно не рискуйте. Будьте осторожны.

— Мы не победим в этой войне, если будем осторожничать, месье Озелло.

— Вы точно не победите в ней в одиночестве. Особенно из гестаповского подвала. — Управляющий быстро оглянулся вокруг, убеждаясь в отсутствии посторонних. — Этому делу надо еще научиться. Со временем вы разберетесь, но сейчас запомните главное правило: мы в одной связке. Если вы провалитесь, с вами провалятся и все остальные. И под пытками вы выдадите каждого, включая меня и всех, кто как-то со мной связан. Вы меня поняли?

— Да, — пристыженно ответила она. — Я буду осторожна, обещаю.

Он кивнул.

— А я постараюсь найти для вас еще одну кассету с пленкой.

До них донеслись далекие голоса, и месье Озелло с Оливией поспешно разошлись в разные стороны.

Чуть позже она спрятала фотоаппарат в бельевом шкафу, за трубами с горячей водой, подумав, что нужно подыскать для него место получше. Хайке представляла собой реальную угрозу, особенно если учесть ее связи в гестапо. Шваб теперь боялись все работники отеля: она норовила заставить каждого заплатить за ее мучения в 1939-м и 1940-м.

Сегодня, как и каждый день, немка поджидала Оливию в комнате горничных, где та переодевалась после смены.

— Что это ты задумала? — спросила Хайке, подбоченясь; похоже, теперь это была ее любимая поза.

— Понятия не имею, о чем ты, — устало произнесла девушкам

— Ты что-то задумала, я нутром чую. — Хайке приблизилась вплотную к ней и принюхалась. Уже второй раз Оливия оказалась в исподнем перед человеком, который ей категорически не нравился, поэтому разозлилась?

— Оставь меня в покое! — огрызнулась она, быстро натягивая одежду. — Я перед тобой ни в чем не виновата.

— Я же вижу, как ты прячешься по углам да по тихим местечкам, — со значением сообщила Хайке.

— И слышу, как ты все время шепчешься. Ничего, когда-нибудь я тебя поймаю, тогда посмотрим!

Оливия забеспокоилась, не нашла ли немка «Минокс». Едва ли: скорее всего, Шваб просто старается всех вокруг запугать.

По пути домой девушка вдруг обнаружила, что улица, по которой она ходила каждый день, перекрыта полицией. Возле поста уже собралась небольшая толпа, люди тянули шеи, чтобы рассмотреть происходящее. До Оливии донеслись крики, и она остановилась.

— Что там такое? — обратилась она к мужчине в фетровой шляпе, рост которого позволял хоть что-нибудь разглядеть.

— Евреи, — лаконично ответил тот. Нацисты зачищают квартал. Бедолаг арестуют.

— Нечего их жалеть, — резко заявила хорошо одетая дама. — Не жульничали бы, вот и обошлись бы без неприятностей.

Зарядил мелкий дождь, и толпа стала расходиться, поднимая воротники и раскрывая зонтики. Оливия двинулась вперед, к заграждению. Возле одного из зданий она увидела три полицейских фургона, куда, сгорбившись под дождем, забирались какие-то люди. Жандармы покрикивали на них и грубо толкали, выстраивая в очередь. Вдали виднелись серые шинели и каски немецких солдат.

— Так евреев забирают не немцы?! — вырвалось у нее. — Это же французская полиция!

— Потому что евреи — обычные преступники, — заявила хорошо одетая дама, спрятавшаяся от дождя под желтым зонтом. — А теперь их квартиры отдадут честным французским семьям.

— А что будет с арестованными? — расстроенно спросила девушка.

Вместо ответа женщина чиркнула пальцами по горлу и усмехнулась.

— Что вы хотите этим сказать?

Дама под желтым зонтиком пожала плечами, словно намекая на глупость Оливии, и пошла восвояси.

— Да ничего с ними не сделают, — сказал мужчина рядом с девушкой. — Их просто перемещают.

— Куда?

— В еврейское поселение, которое построили где-то под Парижем.

Оливия смотрела на очереди из серых теней, выстроившиеся возле полицейских фургонов и исчезавшие в их недрах. Это были обычные парижане, небогатые и оттого совершенно не похожие на образы из нацистской пропаганды, рисующей евреев тайными властелинами мира. В рядах арестованных безмолвно стояли и еврейские женщины, в том числе молодые, с малышами на руках. Оливия уже слышала, что евреев куда-то выселяют, но впервые увидела зачистку собственными глазами. Куда бы ни попали арестованные, судьба вряд ли будет к ним добра. Девушке хотелось плакать, но слезы здесь были бесполезны. Нет, ей поможет только ярость. Теперь она видела, что ее недавнее решение имеет значение не только для Фабриса и Мари-Франс. Нет, теперь у Оливии есть большая цель, ради которой стоит бороться.

Парижская консерватория, долгие месяцы после начала оккупации пустовавшая, теперь снова превратилась в центр культурной жизни столицы. На сегодняшнем концерте исполнялась музыка Эммануэля Шабрие[34], а такой репертуар привлекал сливки общества с обеих сторон: как с французской, так и с немецкой.

Арлетти замечала, что стороны неуклонно сближаются. На подобных мероприятиях попадалось все больше серых военных мундиров вперемешку с шелковыми платьями, и они все чаще шли рядом, а то и рука об руку.

— Нет худа без добра, — заметила актриса.

Рядом рассмеялась Жози де Шамбрюн.

— Ты самое непостижимое существо на свете. О чем, скажи на милость, ты говоришь?

— Мне подумалось, что немецкие лагеря военнопленных поглотили всех молодых французов. — Она криво усмехнулась. — И какое утешение, что тут оказались немцы, чтобы заполнить пробелы. Иначе половина мест в зале консерватории пустовала бы.

— О, теперь ты насмешничаешь.