– Одно плохо, – заметил рыжий. – Так и неясно, кому из нас досталась Луна. Сразу говорю, что жребий тянуть мы не станем.

– Зачем жребий? – удивился Джафар. – Решим вопрос. Мы же цивилизованные люди.

Он взял плазменный излучатель и открыл дверцу.

– Стоит ли? – спросил китаец. – И так ясно, что все погибли.

– Если хочешь, чтобы все было сделано, как надо, делай это сам, – ответил Джафар. – Я хочу убедиться лично.

Никто из них не заметил, как сзади, из-за гусеницы танка высунулось туповатое рыло фаустпатрона. И уж тем более никто не услышал, как чьи-то спекшиеся губы тихо, почти беззвучно, прошептали: «Огонь».

…Когда сверху перестала падать земля вперемешку с кусками металла и горящего пластика, и дым рассеялся, я, цепляясь за горячую, нагретую солнцем гусеницу, поднялся на ноги и шагнул к разбитому глайдеру.

Это они хорошо придумали – настоящее оружие времен Второй мировой. Очень правильно. Оказывается, и фаустпатрон может плясать против РПИ – ручного плазменного излучателя. Особенно на эффективном для первого расстояния до тридцати метров. Примерно столько здесь и было.

Я подошел вплотную и повел стволом МП-40, считая тела. Пятеро. Чернявый араб, белобрысый европеец, рыжий амер и китаец. Плюс доктор. Все, как и сообщил перед смертью Аркадий. Доктора жалко, но сам виноват. Нужно выбирать, на кого работаешь. Ага, тут же сказал я сам себе, можно подумать, ты выбирал, когда согласился на эту игру.

Араб шевельнулся и застонал. Я шагнул ближе, меня заметно шатнуло. Но равновесие удержал, вгляделся. Его лицо и грудь с правой стороны были залиты кровью так, что даже не определишь, куда он ранен.

– Десять миллионов, – сказал он и приоткрыл левый, наполненный болью глаз. В полуметре от его правой руки валялся плазменный излучатель. Все правильно, перед тем, как я выстрелил, оружие было у него в руке.

– Что? – спросил я.

– Десять миллионов энерго, если ты меня спасешь, – его голос звучал на удивление спокойно и уверенно для того зрелища, которое он собой представлял. Сразу было понятно – этот человек умеет управлять людьми и судьбами. – Портативный автореаниматор – в наблюдательном пункте. И никто никогда ничего не узнает. Я – Джафар. Клянусь Аллахом и своей честью. Тебя ведь Слава зовут, да? У тебя жена Катя и больной сын. Ты станешь богатым человеком, Слава, и спасешь сына…

– У тебя нет чести, не лги. Да и в наличии Аллаха я сомневаюсь, – сказал я и нажал на спусковой крючок.

Девятимиллиметровые пули разорвали еще живое тело того, кто назвал себя Джафаром. Он дернулся, левая, унизанная перстнями рука заскребла выжженную сухую землю, затем человек издал нечто среднее между кряканьем и хрипом и затих.

Я облизал сухие губы и подумал, что первым делом нужно раздобыть воды – очень хочется пить. Затем заняться своими ранами – левый бок болел неимоверно и, кажется, снова пошла кровь. Также продолжал саднить лоб и одновременно затылок. Что он сказал? Портативный реаниматор? Это хорошо. Пригодится. Затем нужно разыграть свою смерть. Лучше всего найти кого-то похожего на себя из убитых танкистов других экипажей, перетащить сюда, облить бензином и сжечь. Предварительно, переодев в свою форму. Так, на всякий случай. Поэтому, простите меня, ребята, но хоронить я никого не стану. Ибо, если есть могилы, значит, должен быть и тот, кто их копал. Хорошо, к слову, что мы сюда прибыли без всяких документов, полное инкогнито… Далее. Этих четверых будут искать и обязательно найдут. Рано или поздно. Значит, тела лучше всего уничтожить. Полностью. И для этой цели вполне подойдет ручной плазменный излучатель. Хватило б только заряда и запасных батарей.

Или оставить все как есть и сымитировать последний бой?

Вон Сашка мертвый лежит, мехвод мой. Подтащить его сюда, сунуть в руки пустой фаустпатрон и автомат… Так, чтобы тому, кто будет это дело расследовать, сразу стало понятно, что тут произошло. И, главное, правдиво ведь выйдет. Так все и было. Только Сашка вместо меня, а ему уже все равно…

Ладно, это я потом решу – что лучше. Башка после двух контузий подряд соображает хреново. А пока…

Я присел рядом с мертвым Джафаром и осмотрел его руку. В глазах все плыло и качалось, но усилием воли я не позволял сознанию меня покинуть.

Держаться. Думать. Действовать.

Четыре золотых перстня. Два с бриллиантами, один с изумрудом и один с огромным рубином. Не нужно быть специалистом, чтобы понять – этот сукин кот носил на руке целое состояние. Что ж, знаешь, даже прощения не буду просить. Ни у тебя, ни у твоего аллаха. Это теперь мое, потому что ты мне должен деньги. А деньги мне нужны, чтобы спасти сына.

Я снял перстни. Три поддались легко, а для того, чтобы добыть четвертый, с самым крупным бриллиантом, пришлось отрубить палец боевым ножом. Затем спрятал драгоценности во внутренний карман куртки, с трудом поднялся на ноги, поправил на плече автомат и, не оборачиваясь, поковылял по направлению к городку. Для начала нужно было выжить и остаться на свободе. Все остальное – потом.

Егор Хорунжий, грустный и пьяный, сидел на покосившемся деревянном крыльце собственного дома и думал трудную думу. Влажная весенняя ночь до краёв заполняла собой двор, будто охраняя собой ни в чём не повинный остальной мир от горьких Егоровых дум. Пару часов назад прошёл обильный дождь, но теперь небо очистилось, и майские запахи земли, травы, молодой листвы и сирени с терпеливой настойчивостью пытались напомнить Егору о том, что давно пришла весна – время совершенно не приспособленное для хандры, сплина, пьяной, а также обычной русской тоски и прочих депрессий.

Всё напрасно.

Егор, он же (очень редко) Егор Петрович, он же Егорка, Игорь и даже иногда Гоша и просто Хорунжий всерьёз вознамерился сполна восплакать над своей окончательно погубленной, как он считал, жизнью, и столкнуть его с этого неверного пути не могла ни восхитительная ночь с чудным звёздным небом, ни все весенние запахи земли вместе взятые. Тем более, что рядом, на чуть влажных досках крыльца, имели место быть уже ополовиненная бутылка водки, старый добрый гранёный стакан, два солёных огурца на щербатом блюдечке и две бутылки пива «Балтика» № 3, одна из которых была уже на две трети пуста, а вторая смиренно ожидала своей очереди. Сей запас (в холодильнике лежали ещё четыре бутылки того же пива и чекушка водки) обеспечивал его обладателю вполне надёжный тыл и позволяло ему безнаказанно предаваться нетрезвым и самоуничижительным размышлениям.

Жизнь, как уже и было сказано, считалась на данный момент погубленной полностью и безвозвратно.

– Мне тридцать пять лет! – словно какой-нибудь, прости Господи, чеховский герой, возвестил трагическим шёпотом Егор в чёрную, пахнущую сиренью, пустоту двора. – Ну, пусть почти тридцать пять. А что я в этой жизни сделал и чего я, милостивые государи, достиг? Я вам скажу. – Он не глядя нашарил бутылку и стакан, плеснул водки, выпил и хрипло выдохнул, – Ни-че-го.

Двор безмолвствовал.

Впрочем, надо заметить, что на чеховского героя Егор Петрович Хорунжий не был похож совершенно. Имеется в виду, конечно, типичный интеллигентный чеховский герой, а не те урядники, чиновники всех мастей, фельдшеры, мещане, крестьяне, купцы, помещики и прочие мелкие персонажи во множестве населяющие прозу Антона Павловича. Начнём с того, что Егора Хорунжего никак нельзя было назвать человеком интеллигентным в полном смысле этого слова, в то время как типичный чеховский герой интеллигентом быть просто обязан. То есть какое-то образование Егор в своё время получил, окончив после школы и армии четыре курса художественно-графического факультета педагогического института города Ростова-на-Дону и, соответственно, почти заимев диплом учителя рисования, но, согласитесь, для того, чтобы стать по-настоящему интеллигентным человеком, этого отнюдь не достаточно.