— ...говорит Москва... граждане... сохраняйте спокойствие... —

— Да-да, — глухо отозвался Егор, глядя, как его ноги медленно поджариваются на раскалённой черепице. — Сейчас, пожалуй, самое время для спокойствия. Особенно когда над Кремлём пульсирует пузырь, который мог бы украсить только адская выставка достижений народного хозяйства.

Он засмеялся — коротко, глухо, без воздуха, будто и сам уже наполовину радио. Смех больше походил на ржавый кашель, который не столько веселит, сколько отрывает остатки внутренностей.

— Катя, — тихо сказал он в воздух, туда, где могла быть хоть какая-то связь с домом. — Если ты меня слышишь... спасибо, конечно, что позвала. Только, если есть возможность, в следующий раз выбирай эпоху поприличнее. Тут, понимаешь ли, повышенный радиационный фон и хроническая нехватка здравого смысла.

Он попытался подняться — упёрся руками, но колени тут же сдались, скрипнули, будто хотели официально выйти на пенсию. Остался сидеть, тяжело дыша, ощущая, как весь мир сжимается вокруг него.

— Ну же... — выдавил он, протягивая руку к пульсирующей сфере, словно мог достать её, выключить, прикрутить, как лампочку в подъезде. Металл цилиндра был по-прежнему ледяным, но вдруг — внутри, под кожей, что-то шевельнулось. Лёгкий ток, призрачная вспышка. Егор вздрогнул всем телом.

— Нет, нет, хватит! — рявкнул он — и со злостью швырнул цилиндр прочь.

Цилиндр катился по черепице, звякнул, отпрыгнул, ударился о ржавое перило. Мгновение он лежал, а потом — неуловимо, почти не слышно — загудел.

В ту же секунду город содрогнулся, будто прошла подземная волна: дома застонали, фиолетовый купол над Кремлём вспыхнул ярче, волны искажения пробежали по улицам с новой силой, как вода, если выпустить её из плотины. Всё стало чуть-чуть быстрее, тревожнее — будто кто-то резко прибавил темп разрушающейся симфонии.

— Прекрасно, — сказал Егор, почти ласково, словно сам себе, словно городу, который давно устал от всех этих катастроф. — Ещё один нажал не ту кнопку. Теперь меня точно переведут в академию наук, в отдел идиотизма. Им там как раз не хватало специалиста по самоуничтожению.

Он снова рухнул на бок, чувствуя, как в теле кончились запасы — сил, упрямства, даже банального страха. Глядел в небо: фиолетовая сфера над Кремлём дышала, росла, становилась всё ярче, и внутри, если всмотреться, будто кто-то шевелился. Огромная, страшная, родная — как сердце города, которое вот-вот разорвёт все артерии.

Егор моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Глаза щипало — то ли от гари, то ли от усталости, то ли от того, что в воздухе теперь вместо кислорода одни воспоминания.

— Если это Госплан внедряет план по дематериализации населения, — пробормотал он, — то поздравляю: у них получилось. Даже перевыполнили.

Он прикрыл глаза. В голове стоял белый шум — не радио, не вой сирен, а что-то другое, тёплое, старое. Под этим шумом вдруг прорезался женский голос, такой же далёкий и близкий, как кухня на другом конце города, где пахнет кофе и где всегда ждут:

«Держись, любимый... мы рядом...».

— Катя... — хрипло отозвался он, не открывая глаз. — Если рядом — принеси аспирин... и новое тело...

Он засмеялся, тихо, почти беззвучно — так смеются только те, кто уже всё понял. Смех получился слабым, но чистым, как последний звук в пустой квартире.

Потом медленно, осторожно, чтобы не разлететься на куски, опустил голову на раскалённую черепицу, прижал к груди цилиндр — как ребёнка, как последнюю свою ценность, как ключ ко всему, что ещё осталось настоящим, — и прошептал:

— Я это сделал, — выдохнул Егор, скалясь в улыбке, в которой больше было усталости, чем сожаления. — Я, психиатр без допуска. Ну и пусть. Хоть диагноз поставил верно: Москва — окончательная стадия коллективного безумия.

Сфера над Кремлём засияла сильнее, рванула светом так, что небо будто на секунду стало белым, как перегоревшая лампочка. В воздухе запахло озоном, металлом и чем-то ещё — будто время, наконец, расплавилось и теперь капало с облаков на крышу, где лежал человек, ничего не понимающий, но упрямо живой.

А Егор лежал, полуулыбаясь сквозь кровь, чувствуя, как изо рта уходит жар, а в голове — тишина. Он думал медленно, будто мысли проходили через трещины в черепе, просачивались на свет, как слабый луч среди бетонной пыли:

«Главное, чтобы история не посчитала это счастливым концом».

И Москва, казалось, тоже слушала эту мысль, не торопясь отвечать.

Егор сползал по стене, оставляя за собой на серой штукатурке узкую, дрожащую кровавую дорожку — будто кто-то из детства размазывал малиновое варенье рукавом, только варенье было горячим и шло изнутри. В ушах стоял звон, стучал гулко, словно в голове поселился литаврщик из Большого театра, у которого не осталось ни партитуры, ни жалости. Ноги не слушались совсем — они тянулись куда-то в пол, где-то терялись, но рука… Рука, сжимавшая цилиндр, цеплялась за жизнь, как энтузиаст, который приходит на субботник после закрытия страны.

Внизу — в жаркой, трещащей утробе улицы — всё было полно огня. Пахло резиной, горелым маслом, и ещё чем-то особым, безошибочно человеческим — страхом. Теперь Егор знал: у страха есть свой запах, и он не забывается. Где-то впереди чернела баррикада — три перевёрнутых грузовика, между ними ящики, шинели, мешки с мукой, в которые давно забрался пепел. Всё это дымилось, шипело, трещало, словно вся улица собралась варить суп из отчаяния и безнадёжности.

— Помогите… — выдохнул он сипло, и сам не поверил, что это его голос. — Воды… хоть глоток…

Никто не ответил. Только за баррикадой, хрипя и булькая, взвыло радио: «Вражеское вторжение! Всем гражданам — к оружию!», и тут же эфир рванулся в треск, в свист, в нескончаемые помехи — будто кто-то вгрызался зубами в сам воздух.

Егор продолжал ползти. За ним тянулась кровавая полоса — длинная, красная, как след улитки, которая решила уползти из этого мира, не спросив разрешения. На полпути его пальцы наткнулись на что-то твёрдое — ящик с патронами. Он вцепился, попытался подтянуться, но сил не хватило: всё кончилось в один миг. Егор рухнул лицом в лужу масла и крови — и мир на секунду стал тёплым, липким и абсолютно чужим.

— Отлично, — прохрипел он в масляную лужу, — доктор Небесный добрался до дна. Теперь бы ещё с этого дна выгрести… да хотя бы не утонуть.

В тот же миг щёлкнул затвор. Из-за ящика, глухо, резко, будто по команде, донёсся женский голос — хриплый, но звонкий:

— Руки не дёргай, стрелять буду!

Егор попытался поднять голову, увидел только стальной ствол, выныривающий из щели, и тень, отбрасываемую на мешки.

— Можно не надо? — сипло, с отчаянной вежливостью попросил он. — Я, между прочим, пацифист. И пациент одновременно.

В узкой прорези между ящиками на долю секунды мелькнуло лицо — жёсткое, измазанное копотью, через щёку резан шрам, а глаза такие, что даже прожектору пришлось бы уступить.

— Небесный? — от удивления она выругалась коротко, по-шахтёрски. — Чёрт! Лев успел!

Егор моргнул. Всё это уже напоминало дурную пьесу, где роли раздавали пьяным призракам.

— Простите, кто успел? И куда? — выдавил Егор, вцепившись в ящик так, будто он был последним пунктом назначения.

— Молчи! — рявкнула женщина, и тут же выстрелила куда-то поверх его головы. Из-за дымящегося грузовика кто-то коротко вскрикнул, скрылся из виду, и всё вокруг на секунду притихло.

— Лев передал, что ты идёшь! — бросила она, и в голосе её прозвучала смесь раздражения и чего-то похожего на облегчение.

— «Идёшь» — это громко сказано, — пробормотал Егор, отплёвываясь кровью. — Ползу, да и то с перебоями.

Женщина, похоже, его не слушала. Она проскользнула через баррикаду, одним рывком ухватила Егора за рукав, попыталась дернуть вверх — ткань тут же треснула, оставив в её руке кусок обмотки.

— Да ты вся развалина, — буркнула она, осматривая его. — Как ты вообще дышишь?