— Он смотрит на тебя, — тихо сказал Илья. — Видишь? Даже сквозь дома.

— Я ничего не вижу! И видеть не хочу! — выдохнул Егор, пятясь назад, как перед пропастью.

Но город, казалось, уже жил по своим правилам: брусчатка под ногами вздыбилась, пошла тяжёлыми волнами, как вода в чане. Егор едва удержался, вцепился в стену, чувствуя, как ладонь соскальзывает по пыли и старой краске. В кармане цилиндр стал обжигающе горячим — казалось, он сейчас прожжёт дырку в пальто и в мире сразу.

— Чёрт! — выдохнул Егор, выдернул цилиндр из кармана, завернул его в платок. Металл зашипел, будто в нём поселился грозовой змей. — Он сейчас взорвётся!

— Не взорвётся, — ответил Илья спокойно, с той страшной уверенностью, которая бывает только у людей, переживших слишком много концов света. — Он зовёт.

— Кого зовёт?! — заорал Егор, крутясь на месте, будто искал, на кого это можно переадресовать, кому передать эстафету этой реальности.

— Его, — тихо, даже с уважением, сказал Илья, глядя не на Егора, а сквозь него, туда, где размытая грань между городом и небом дрожала, как поверхность старой лужи.

Егор резко обернулся на площадь. Тень сделала шаг — тяжёлый, нечеловеческий, и земля под ногами вздрогнула, арка посыпалась белой штукатуркой, куски камня с глухим стуком летели вниз.

— Бежим! — закричал Егор, уже не выбирая ни направления, ни смысла.

— Некуда, — отозвался Илья, будто всё это было просто повтором старого сна. — Всё уже случилось.

— Да хоть в подвал! Хоть в туалет! Хоть к чёрту на кулички! — в голосе Егора зазвенело отчаяние, как осколки стекла по асфальту.

В этот момент Илья неожиданно схватил его за плечо — крепко, намертво, с силой, какой не ждёшь от сухонького семидесятилетнего старика. В глазах у него полыхнуло что-то старое, древнее, как сама эта Москва.

— Не двигайся!

— Да отпусти ты, псих старый!

— Замолчи!

Всё замерло. Фигура остановилась. Даже воздух, казалось, перестал колебаться, застыл, как в фотографии перед вспышкой. Рядом, в воде ржавой бочки, отражалась она — гигантская, невозможная, но такая чёткая, будто рисованная рукой самого города. В этом отражении всё было страшно реально: и вытянутые антеннами пальцы, и проваленные глаза, и шляпа, за которой стояла тьма, куда плотнее московской ночи.

— Он ищет тебя, — шёпотом повторил Илья, не отрывая взгляда от гигантской тени. — И найдёт. Если сделаешь хоть шаг.

— А если не сделаю? — спросил Егор, чувствуя, как в груди всё стягивается в тугой узел.

— Всё равно найдёт. Просто медленнее.

— Ну спасибо, утешил, — прошипел Егор. — Может, тогда вы объясните, зачем всё это?

— Чтобы вернуть.

— Что вернуть?!

— Время.

Егор посмотрел на него тем особым взглядом, каким психиатры обычно смотрят на пациентов, уверяющих, что принимают сигналы с Марса через зубную пломбу.

— И вы называете меня психиатром-идиотом?

— Да, — кивнул Илья, даже не пытаясь оправдаться. — Но вы — нужный идиот.

— Очень лестно, — скривился Егор.

В этот момент с площади донёсся вой — протяжный, рвущий, как железо на ветру. Люди вдруг словно вспомнили, что они живые: начали кричать, хвататься друг за друга, срываться с места, но не разбегаться, а как бы сливаться в один огромный поток. Тень наклонилась, и на мгновение её рука заслонила всё небо — во дворе стало темно, как ночью без фонарей.

Егор не выдержал. Вскипело всё: страх, отчаяние, злость — и, почти не думая, он метнул цилиндр оземь.

Тот ударился, подпрыгнул, катнулся к ногам Ильи, остановился, словно его туда и бросили по сценарию. Илья спокойно, без спешки, нагнулся, поднял цилиндр, покрутил в руке, посмотрел на Егора долгим, уставшим взглядом.

В этот момент время будто застыло. Всё вокруг — крики, вой, треск — ушло куда-то за плотную стену глухого, давящего воздуха. Только двое, тень на площади, и этот проклятый цилиндр — вся суть города, вся суть самого времени, сжавшиеся в одну точку, где не было ничего, кроме выбора.

— Поздно, — сказал Илья, поворачивая цилиндр в руке так, будто там было написано что-то важное, — теперь он не твой.

— Отлично! Пусть забирает! — воскликнул Егор, уже почти смеясь — так, как смеются на экзамене по анестезиологии. — Я вообще против владения опасными предметами!

— Доктор, — Илья медленно обернулся к арке, где уже стелился тяжёлый, липкий туман, — вы думаете, это конец?

— Я на это надеюсь! — выкрикнул Егор, вслушиваясь в собственный голос, будто пытался убедить и себя, и город, и даже этого гиганта с неба.

— А это только середина.

Егор застонал, уткнувшись лбом в прохладный кирпич, как будто можно было спрятаться хоть в швах между камней.

— Нет, ну конечно. Конец — это было бы слишком просто.

Илья кивнул на площадь, туда, где тень теперь заслоняла пол-города, и только свет фонарей ещё пытался пробиться через её ткань, будто в последний раз.

— Пора.

— Куда? — сипло спросил Егор, чувствуя, как внутри что-то уже отпустило.

— Наверх.

— В смысле — наверх? — слова отскакивали от зубов, как горох от стены.

— Внутрь него.

— Что?! — выдохнул Егор.

— Время надо чинить изнутри, — спокойно, почти буднично, произнёс Илья, словно говорил о замене прокладки в водопроводе.

— Вы спятили! — выкрикнул Егор, не зная, плакать или смеяться.

— Вы тоже, — сказал Илья, на этот раз с лёгкой улыбкой, в которой было больше усталости, чем безумия. — Поэтому нам по пути.

Тень медленно подняла руку. В этот момент город потемнел, как будто на солнце повесили чёрное покрывало. Всё, что было светом, ушло куда-то вверх, за край реальности, оставив только резкий, горький запах типографской краски, грозы и сырого кошмара.

Егор вдохнул, чувствуя, что дыхание отдаёт электричеством, как перед бурей. Сердце, кажется, забыло ритм, и мир вокруг замер, дрожа, словно желе в старой кастрюле. Отступать некуда.

Только вперёд — туда, где тень звала, где всё дрожало, где не было ни прошлого, ни будущего. Только шаг — и, возможно, новый текст.

Дверь с ржавым визгом резко распахнулась, едва не слетела с петель, и Егор, согнувшись, ворвался внутрь — не оглядываясь, будто вбегал в последний вагон уходящего поезда, где уже никто не проверяет билеты, и никто не спрашивает, как ты сюда добрался. За спиной тут же лязгнул засов: короткий, злой, окончательный звук, похожий на захлопывающуюся решётку в дурдоме, только без медсестры и без возможности позвонить домой.

Внутри пахло гарию, пылью, человеческим отчаянием. Пол был завален ящиками, железом, старыми картами. Егор сделал пару шагов, прислушиваясь к собственному дыханию — тяжёлому, как осенняя вода в колодце.

Позади засов щёлкнул ещё раз, будто напоминая: всё, вход есть, выхода не будет.

— Ну вот, — выдохнул Илья, отряхивая ладони, будто только что закончил субботник, — прибежали. Живы, пока что.

— Ага, спасибо, — хрипло буркнул Егор, — отличный маршрут, особенно вот этот кусок с тенью в тридцать этажей. Туризм на грани шизофрении.

— Не ной, доктор, — буркнул Илья. — Ещё не самое страшное.

— Да вы оптимист, — выдавил Егор, тяжело облокачиваясь о стену. — У вас, случайно, клуб любителей апокалипсиса тут не заседает?

Ответом стало глухое покашливание из глубины склада, и Егор вздрогнул, чуть не споткнувшись. Из тени выступил человек — высокий, согнутый, с перебинтованной грудью, бинты уже пропитались кровью, и вид у него был такой, будто он только что отбыл на себе всю советскую скорую помощь.

— Доктор... — прохрипел он, голос словно пропущен через гвозди, — ты принёс ключ?

Егор моргнул — в этом складе было слишком темно для радости и слишком громко для слёз.

— Лев?

— Жив, — кивнул тот с кривой, больше мимической, чем настоящей усмешкой, — относительно.

— Относительно? Да у тебя из-под бинта течёт целая «относительность», — пробурчал Егор, подходя ближе, не отрывая взгляда от пятна крови, тянущегося по белой ткани, как красный маршрут на карте.