«Вот оно, — мелькнуло в голове, — как всегда: или шаг, или забвение. Всё по инструкции — правильный и неправильный, но оба ведут в ад. Зато, как по советским стандартам — чётко, без права на ошибку».

Он усмехнулся — по-человечески, упрямо, с тем самым упрямством, которое никто у него так и не смог выбить.

— Ладно, Матвей, давай по-твоему… Но если это чей-то метафизический розыгрыш, я тебя вытащу с того света и устрою консилиум на весь космос, клянусь.

— Шагай.

— Шагаю, — выдохнул Егор. — Хоть в никуда.

Он шагнул вперёд.

Боль ударила в голову, как если бы кто-то ткнул паяльником в самый центр сознания. Руны вспыхнули так, что небо под веками ослепло. Все арки загорелись, и из каждой вылетел крик, тысячеголосый:

— ЕГО-О-ОР!

Он зажмурился, втянул в себя этот свет, этот крик, эту память — и шагнул дальше, туда, где за каждым воспоминанием начинается новая жизнь.

Коридор, казалось, сужался с неумолимостью, достойной самых решительных сантехников ЖЭКа: стены подбирались ближе, будто собирались спрессовать целый жилмассив в одну вытянутую кишку. Золото на арках — ещё недавно претендовавшее на царское величие — теперь уныло тёмнело, напоминая старую медную проводку, которую вот-вот вытащит из стены сообразительный жилец. Зеркала, казавшиеся роскошью при входе, начали покрываться трещинами — каждая трещина наполнялась густой, вязкой жидкостью, похожей на чёрные, почти театрально трагические слёзы. Егор двигался вперёд, волоча ноги, оступаясь на каждом неровном камне, будто те нарочно вылезали из-под ног. Дышал он с натугой, как будто только что вынес диван на пятый этаж без лифта. Кожа на руках лопалась мелкими, но злыми ранками, а руны — эти загадочные древности — мерцали то ли по привычке, то ли от ужаса, как тусклые лампочки в прихожей коммуналки, где вечный недостаток электричества.

— Прекрасно, — пробурчал Егор себе под нос, и голос его смешался с эхом, — теперь ещё и ремонт затеяли, как к весне.

В ответ что-то прошуршало, будто невидимая мышь проскользнула по краю ковра. И тут из-под одной арки мягко, будто скользя по свежему линолеуму, вынырнула тень — высокая, неестественно тонкая, с плащом, который, казалось, соткан из ночного масла, и переливался всеми оттенками тоски после неудачного собрания жильцов. Капюшон глубоко закрывал лицо, но из его темноты мерцали тысячи крошечных огоньков — и каждый огонёк, будь уверен, был похож на отдельную Егорову ошибку, застывшую, как ржавый гвоздь в старой двери.

— Ты открыл врата, — произнёс голос. Он звучал, как если бы одновременно говорили хор студентов, диктор радио и прокурор на заседании. — Пройди испытание.

— А если не пройду? — буркнул Егор. — Что, отчислят из потустороннего техникума?

— Жертвуй или потеряешь всё.

— Я уже всё потерял, — огрызнулся Егор.

Тень не ответила, только протянула руку. На ладони лежал клинок — хрустальный, прозрачный, как лёд. На рукояти — символ USB.

Егор уставился.

— Подожди, — сказал он. — Это что, флешка?

— Это фрагмент Ключа эпох.

— Ага. То есть, пока я там воевал с демонами и спасал Москву, вы, значит, тут собрали из меня комплект компьютерных аксессуаров?

— Разрежь нить судьбы.

— Конечно, — сказал он, глядя на клинок. — А потом форматировать диск, да?

Первая арка осветилась так ярко, что даже потёртые стены не выдержали и замигали, будто стыдясь своего запущенного состояния. На фоне света проступила фигура — и Егор сразу узнал очертания. Жена. Вроде бы она, до кончиков волос, до привычных складок у губ. Но глаза — нет, в этих глазах не было её мягкой, тёплой тревоги, только чужое что-то, холодное, отражающее не его, а, кажется, все сквозняки на свете. Голос едва шевелил воздух — тихий, осторожный, как ветер в пустых комнатах накануне большой разрухи.

— Егор… — имя упало между ними, словно старая фотография, которую вот-вот сдует под шкаф.

Он машинально сжал рукоять клинка, будто хватался за ручку троллейбуса в час пик. Горло пересохло так, что казалось, там поселилась пустыня.

— Нет, — выдохнул он, сипло, даже не заметив, как дрогнули руны на его пальцах. — Нет, только не это.

Откуда-то сбоку, с ленцой наблюдая за драмой, возник голос Странника — негромкий, будто привыкший объяснять правила для самых непонятливых.

— Имя, — напомнил он. — Жертвуй именем.

Егор повернулся чуть резче, чем требовала осторожность.

— А если не отдам?

Странник пожал плечами, но как-то очень неопределённо — мол, я тут просто завхоз, не ко мне вопросы

— Тогда она исчезнет. Для всех.

Егор замер, будто его пригвоздили к полу ненужным вопросом.

— Для всех… — переспросил он глухо. — Даже для сына?

Тишина растянулась, наполнив коридор каким-то неприятным зудом, как от шерстяного шарфа в мае.

Странник не ответил. Егор обернулся к жене — к той, что и не жена вовсе, а только её отзвук. Сердце сжалось в узел.

— Катя… — выдохнул он, почти не веря, что голос ещё может его слушаться. — Прости.

Клинок коснулся арки. Вспышка резанула глаза, боль с остервенением ударила в виски, будто кто-то разом вытащил вилку из всей его внутренней электросети. Имя вырвалось наружу — остро, безвозвратно, как ржавый зуб в плохой стоматологии. Крик сорвался — короткий, захлебнувшийся, будто он попытался глотнуть воздух, а проглотил пустоту.

— Катя!

Имя рассыпалось эхом, отражаясь от стен.

Арка потемнела. На зеркале осталась трещина, похожая на улыбку.

Егор стоял, согнувшись, держась за грудь.

— Отлично, — выдохнул он. — Первый уровень ада пройден. Что дальше, экзамен по расставанию с ребёнком?

— Арка №5, — сказал Странник. — Первое слово сына.

— Ну конечно, — Егор усмехнулся. — “Папа”. Как символично.

— Разрежь.

— Ты издеваешься, да?

— Это путь.

— Путь?! Это геноцид воспоминаний, а не путь!

Странник стоял так неподвижно, что казался частью интерьера — может быть, новым типом вешалки или призраком забытых дверных косяков. Ни одного движения, даже дыхание пряталось где-то глубоко, чтобы не мешать происходящему.

Егор, осторожно ступая, словно проверял, не провалится ли пол под ногами, подошёл ближе к арке. Свет оттуда лился приглушённый, нежно-голубой — не как в обычных комнатах, а такой, каким мог бы быть утренний рассвет, если бы его устроили специально для самых маленьких. Внутри зеркала вдруг проявилась знакомая сцена: детская кроватка, покрытая рассыпанными звёздочками и мягкими игрушками, которых, казалось, уже не существует нигде, кроме этой памяти.

В кроватке — сын. Совсем крошечный, как когда-то, с пухлыми ладошками, которые сжимают одеяло так решительно, будто он защищает границу своей маленькой страны. Он смеётся, беззвучно трясёт кулачками, словно весь мир для него только игра, и ничего страшного не бывает вовсе.

Потом сын вдруг смотрит прямо на Егора — взгляд светлый, доверчивый, до щемоты родной. Приоткрывает рот, чуть удивлённо, как будто сам впервые слышит свой голос. И тихо, ясно, ни на кого не оглядываясь, говорит:

— Папа.

Слово било в грудь.

— Не могу, — сказал Егор. — Не могу и всё.

— Жертвуй или всё погибнет.

— Да погибай хоть трижды!

Арка начала гаснуть. Голос ребёнка стал тише.

Егор зашипел, стиснул клинок обеими руками.

— Ладно, чёрт с тобой! — рявкнул он. — Ладно!

Он полоснул по воздуху. Клинок вошёл в свет, будто в ткань. Мир треснул.

— Папа! — крикнул голос, и исчез.

Егор рухнул на колени.

— Чёртова мистика, — прохрипел он. — Я врач, не мясник.

Странник стоял рядом, неподвижный, как памятник абсурду.

— Осталась последняя арка, — сказал он. — Смех отца.

— Прекрасно, — Егор поднялся, шатаясь. — Осталось только убить юмор, и можно закрывать эпоху.

Он подошёл к последнему зеркалу. В отражении — отец. В мастерской, в замасленной фуфайке. Смеётся, держит в руках какую-то железяку.