Вдруг взгляд случайно зацепился за что-то тёмное, валяющееся под лавкой. Он наклонился, прищурился. Мятая серая глыба, промокшая и грязная. Газета.

Феликс неловко потянулся, достал её, осторожно развернул.

Листы были сырые, холодные на ощупь. Чернила расползлись в пятна, но на самом верху страницы, где ещё сохранился след печати, угадывались чёрные буквы. Заголовок. Едва-едва читаемый, будто написанный для другого, не для него:

«Ленинградская правда, 15 января 1938 года»

Феликс смотрел на дату. Влага смыла часть букв, но она была — именно она.

— Что? — Он выдохнул. — Нет...

Он сорвал газету пополам, словно мог аннулировать дату. Пальцы дрожали. Дыхание вырывалось рваными клубами пара.

«Это розыгрыш. Съёмка. Квест. Реконструкция. Блин, ну не может...».

Он повернулся — и чуть не налетел на мужчину в тёмном бушлате.

— Осторожней, — пробурчал тот, глядя исподлобья. — Ты чего это... разоделся так?

Феликс замер. Мужчина окинул его взглядом — куртка, кроссовки, джинсы. Всё яркое, всё синтетическое.

— Это... я... — Он сглотнул, но язык не слушался. — Я... турист...

Мужчина хмыкнул.

— Турист... — повторил с насмешкой. — Тоже мне... туристы теперь по утрам на лавках ночуют.

Он фыркнул, пошёл дальше, но всё же оглянулся ещё раз — с подозрением.

Феликс начал двигаться. Механически. Ноги не слушались, но двигались сами по себе. Он не знал, куда идёт. Просто — вперёд. Прочь от скамейки. Прочь от взглядов. Прочь от 1938 года.

Мимо прошёл подросток с жестяным ведром, упрямо уставившись из-под бровей. Двое мужчин стояли у подъезда, переговариваясь вполголоса.

— Я тебе говорю — выкинут скоро...

— Тише ты, кто услышит...

— Да кому тут слушать-то...

И заткнулись, когда он проходил рядом.

Он почувствовал: его обсуждают. Не словами — молчанием. Спиной. Взглядом, брошенным украдкой через плечо.

— Стой!

Феликс дёрнулся. К нему шла женщина в возрасте, в пальто и платке, с решительным лицом. Она нахмурилась и ткнула пальцем ему в грудь.

— Ты кто такой? Почему не в военизированке? Где документы?

Он не ответил.

— У тебя документы есть?

— Да... да, сейчас... — Он начал шарить по карманам. Паника захлестнула. — Паспорт... нет... я... я его...

— Что — потерял? — Женщина сузила глаза. — Слушай, ты, прохвост... Ты что тут вынюхиваешь? Почему в такой одежде?

— Я не... Я не из... я не отсюда...

— Не отсюда? — перебила она. — Так и знала. Вон как глаза бегают.

Рядом остановился какой-то пожилой мужик с сеткой, прислушался. Потом остановился другой.

— Знаем мы таких. Разнюхивают, потом — доклады. Или наоборот. Переоделся, ага.

— У него, глянь, какая куртка... синяя. Где такую взял?

— Да это шпион какой, не иначе.

Феликс поднял руки:

— Погодите... Я... не понимаю. Я... очнулся — и...

— Пьяный? Наркоман? — Мужчина шагнул ближе. — Говори, откуда!

Он попятился. Сердце стучало, будто барабан.

— Я — врач. Стоматолог. Я... я из Петербурга...

— Какой, к чёрту, Петербург? — выкрикнула женщина. — Ты издеваешься? Какой Петербург?

— Ленинград! — сказал мужик. — Питер был до революции, ты что, провокатор?

— Он нарывается, — буркнул второй. — Ишь, с акцентом. Не местный.

— Я родился... на Васильевском... — сбивчиво начал Феликс. — Дом 9 по Шкиперскому протоку...

— Там склады, — оборвала женщина. — Не врёшь ли ты, голубчик?

— Нет! Я клянусь...

Она фыркнула.

— Клясться будешь в другом месте. На допросе.

Он понял: сейчас его сдадут в милицию или, что ещё хуже, куда-то похуже.

«Надо уходить. Прямо сейчас. Или всё кончено. Или тюрьма. Или что-то хуже. Намного хуже».

Он резко рванул вперёд. Прямо сквозь толпу. Услышал крик за спиной:

— Стоять! Держи его! Он убегает!

Но он уже мчался, спотыкаясь, по скользкому тротуару, вдыхая вонючий воздух, не разбирая, куда. Лишь бы — прочь.

Оттуда, где 1938. Где всё не так. Где он — не человек, а ошибка.

Очередь начиналась от самого угла дома — с потёкшей, облезлой стены, где кирпич местами оголился, а штукатурка облупилась до желтоватого основания. Люди стояли вдоль фасада, притулившись к сырой стене, будто надеясь спрятаться от ветра. В воротники втянуты головы, плечи подняты, словно у каждого на шее висел невидимый груз. Кто-то переступал с ноги на ногу, утаптывая грязный снег, кто-то прижимал к груди авоську, будто это последний островок тепла в промёрзшем мире.

Феликсу в лицо бил колючий ветер — резкий, с острыми, как соль, снежинками. Они цеплялись за ресницы, вонзались под глаза, и вся кожа на щеках горела, словно её посекли ледяной щетиной. Куртка тянула влагой, тёплый пух у швов слипся, тяжело давил на плечи. Кроссовки скользили в месиве у входа — талый снег с грязью, серый, как замазка, хлюпал под подошвой.

Он был последним. Примерно десятым — и это казалось почти удачей.

Перед ним — та самая женщина, узкое лицо, в старом платке с выцветшими цветами. Платок сбился на бок, из-под него выбились седые пряди. Она обернулась мельком, быстро, словно опасаясь встретиться глазами. Узкие зрачки, напряжённые, будто ждут беды. Она тут же отвернулась, прижала к груди авоську сильнее.

Феликс опустил взгляд. Стоял, стараясь не двигаться, весь сжавшись внутрь, будто если он станет тенью, его перестанут замечать.

Дверь впереди вдруг распахнулась — скрипнула, изнутри коротко бухнуло. Из булочной вышел мужчина, высокий, в поношенной шинели, держал под мышкой свежую буханку, обёрнутую в тёмную бумагу. За ним на улицу хлынул густой, томящий запах хлеба — тёплый, влажный, с кислинкой, тяжёлый, будто кто-то открыл дверь в иной, добрый мир. Этот аромат ударил в ноздри, в живот, будто сжал его изнутри в тугой узел. Желудок болезненно сжался, и на секунду всё вокруг потеряло цвета.

«Хоть кусок. Любой. Главное — не упасть там в обморок…».

Очередь придвинулась на полшага вперёд.

Позади кто-то буркнул:

— Опять прутся, как на выставку... Придурки.

— Помолчал бы, — ответили ему. — Сам стоишь.

— Так я по делу. А не как эти… чучела цветные…

Феликс вздрогнул, будто кто-то коснулся его за плечо. Холод прошёл по позвоночнику. Он вдруг ясно понял — всё это не случайно. В этом тяжёлом, сжавшемся воздухе, в цепких взглядах, в каждом коротком движении, будто застывшем на ветру, было что-то о нём. Не сказанное, но осязаемое, как глухой звон в ушах после выстрела.

Женщина впереди обернулась снова, теперь уже медленно, словно решаясь. Лицо у неё стало серьёзнее, тени от платка легли под скулами. Она смотрела пристально, будто разглядывала не просто лицо, а что-то скрытое глубже, под кожей.

— Это ты... откуда приехал?

Он моргнул. Слова не складывались. Всё внутри как-то сморщилось.

— Я… да вот… родню ищу. В гости…

— В гости он… — пробормотал кто-то сзади. — У нас тут хлеба на всех не хватает, а они — в гости.

— Ты бы хоть пальто надел, — сказала женщина. — Так не ходят у нас. А то как фокусник какой.

Очередь дрогнула, сдвинулась — ещё шаг, ещё ближе к двери, где отсыревшая вывеска вяло отражалась в мутной лужице. Лёд под ногами давно растаял, превратившись в жижу с чёрными прожилками, словно кто-то размешал в воде сажу и ржавчину. В отражении кривились буквы: “Х”, “Л”, “Б” — небрежные, будто написанные дрожащей рукой. Всё казалось неустойчивым, зыбким, как картинка на рябящей плёнке.

Внутри тепло било в лицо, тяжёлое, спертое, пахнущее хлебной коркой, дрожжами и человеческим потом. Стены облезлы, когда-то белёные, теперь в пятнах, местами проступает кирпич. Под потолком тускло жёлтая лампа, свет скользит по прилавку, по стеклу с разводами. За прилавком — женщина, лет пятьдесят, не больше, но лицо у неё грубое, с морщинами, как будто вырублено из глины. Волосы спрятаны под белым платком, на нём следы муки. На халате жирные отпечатки ладоней — будто кто-то только что мял тесто. Губы плотно сжаты, взгляд острый, равнодушный. Она не поднимает глаз на людей — смотрит только на карточки, на талоны. Сухой голос, кивок: