Тим рассуждал подобным образом, шагая по улицам, согретым теплым весенним солнцем, и сидя часами в кафе, — но несмотря на все доводы рассудка, каждое мгновение в реальности давалось ему с огромным трудом. Он не хотел идти по бетонной мостовой мимо бостонских небоскребов и пить слишком сладкий кофе — он хотел ступить на мягкий ковер в комнате Абигейл и никогда больше оттуда не уходить. Зачем ему вообще возвращаться в реальность? Что было у него здесь, ради чего стоило покидать Абигейл?

Но если Оберон узнает о них, ей тоже может грозить опасность. Тим мог избежать гнева короля, вернувшись в реальность — но куда было деваться ей?

Он должен был держаться. Он должен был оставаться благоразумным ради нее. Он должен был быть сильнее своих сиюминутных желаний — чтобы они могли оставаться вместе.

Тим допил кофе, вышел из кофейни и включил плейлист «Disastrous love», предложенный приложением. Музыка окутала его, невыносимо прекрасная и мучительно безнадежная, и Тим пошел навстречу заходящему солнцу мимо безликих прохожих, пронося в своем сердце сладкую тайну, известную лишь ему одному.

Идея пришла к нему во время очередного отдыха в подсознании — когда он вспоминал, как мечтал построить собственный идеальный мир, оказавшись тут впервые. Тогда Иден сказал ему, что этот мир никогда не будет настоящим — но что, если он и тогда ошибался?

Тим мог бы создать здесь место, в котором они с Абигейл смогут быть всегда. Место, в котором никто не будет им угрожать. Место, из которого ему никуда не придется уходить.

Место, в котором он будет счастлив всегда. Всю свою жизнь. Вечность.

Тим проснулся с бешено колотящимся сердцем. Абигейл лежала рядом и смотрела на него с восхищением — как будто его способность спать была каким-то необычайным умением. Он повернулся к ней, с трудом переводя дыхание от волнения.

— Я хочу отвести тебя туда, где мы сможем быть вместе всегда, — сказал он, вновь вкладывая силу Сказочника в свои слова — чтобы она не смогла отказаться.

— Где же это, любовь моя? — спросила она, широко распахнув глаза.

— Подожди меня здесь, — приказал он, вскакивая и торопливо одеваясь. — Я скоро вернусь.

И с этими словами он шагнул прочь из спальни — в новый, еще неизвестный ему мир.

Он уже делал это однажды — когда придумал лужайку на берегу реки. В его подсознании было множество уголков, которые можно было легко отделить и превратить в отдельное пространство — небольшое, но подчиненное иным законам, чем привычная пустыня его разума.

Тогда он думал об идиллии и покое. Сейчас он думал о блаженстве и уединении. И из глубин его подсознания, пропитанных мыслями об Абигейл, наполненных тоской по ней, возник дворец — неприступная крепость, окруженная стеной желания и наполненная роскошью обладания ею. Это было безупречное место — такое же совершенное, как она сама.

Тим с удовлетворением оглядел покои, украшенные восточными орнаментами, устланными мягкими коврами и гладким шелком. Комната ничем не напоминала дворец Оберона — она была несравнимо прекраснее его.

Он вернулся в спальню Абигейл — та ждала его, стоя у камина.

— Ты готова? — спросил Тим, беря ее за руку.

Она улыбнулась и кивнула. В ее глазах не было ни тени сомнения, ни единого проблеска несогласия и недоверия. Она готова была идти за ним куда угодно.

Тим сжал ее тонкие пальцы — и повел за собой.

Время исчезло.

Пока Тиму еще приходилось делить свою жизнь между днем и ночью, реальностью и Ноосферой, он замечал, что время проходит — иногда мучительно медленно, пока он коротал время в реальном мире, иногда неудержимо быстро, пока он был с Абигейл. Но все же время шло, один день сменялся другим, солнце садилось за горизонт и снова вставало, отмечая новый оборот Земли.

Во дворце, который Тим придумал для них с Абигейл, времени не существовало. Солнце светило в окно одинаково ровно, под таким углом, чтобы радовать своими лучами и не приносить в прохладные залы жару. Иногда, развлечения ради, Тим склонял его к горизонту, наполняя дворец теплым закатным светом. Тогда комнаты рассекали длинные тени, а кожа Абигейл, обычно жемчужно-белая, становилась золотой, как ее волосы.

Иногда Тим засыпал, на несколько мгновений погружаясь в пустыню и тут же выныривая из нее — потому что желание не оставляло его даже во сне, даже в идеальной пустыне подсознания.

Иногда, очень редко, лежа рядом с Абигейл и медленно проводя рукой по ее совершенному телу, Тим задумывался, не сошел ли он и впрямь с ума. Что он будет делать дальше? Действительно ли он собирается провести так остаток своих дней? Но в следующий момент Абигейл прижималась к нему, ее губы прикасались к его шее, ее руки скользили по его груди, и Тиму не хотелось больше ни о чем думать.

Когда-то очень давно Иден говорил Тиму, что он слишком много думает. Впрочем, теперь не имело никакого значения, что говорил Иден. Мало что теперь имело значение. Смысл исчез, как и время — и Тим наслаждался отсутствием и того, и другого — пока однажды, глядя как Абигейл танцует в закатных лучах, и браслеты на ее руках переливаются, рассыпая брызги света по расписанным стенам, Тим не ощутил внезапное, ничем необъяснимое отвращение.

И тогда и время, и смысл вернулись — и он понял, что тратит их впустую.

Поначалу Тим упорно пытался вернуть утраченное чувство блаженства. Он совершенно не хотел возвращаться в реальность, к прежней жизни и прежнему себе. Он был счастлив с Абигейл, счастлив в своем идеальном дворце, в идеальной жизни, которая не требовала от него никаких усилий. Его все устраивало здесь. Он не собирался ничего менять.

Но что-то уже начало меняться. Как будто пытаясь вспомнить слова давно позабытой песни, которые ускользали от него, Тим никак не мог вновь погрузиться в сладкое небытие. Что-то постоянно мешало ему, смущало, сбивало с толку. Абигейл была все так же прекрасна и совершенна — но, глядя на нее, Тим перестал испытывать щемящий восторг, обожание на грани тоски, влечение вопреки рассудку. Она была его — всегда, в любой момент. И он перестал удивляться, что может ей обладать.

Ее слова начали его раздражать. Она все так же восхищалась его гениальностью, смелостью, решительностью — но почему? Тим уже давно не делал ничего, достойного восхищения. Он начал сомневаться в искренности ее слов — и в конце концов попросил ее не говорить ему такие вещи.

— Хорошо, любимый, — покорно улыбнулась она, сидя на постели совершенно обнаженная и невыразимо прекрасная. Тим отвернулся. Ему захотелось, чтобы она оделась.

— Ты не хочешь пойти прогуляться в сад? — предложил он — чтобы как-то отвлечься от мысли, что ему хочется уйти от нее. Это было немыслимо. Он не должен был хотеть уйти от нее. Что он будет делать, если уйдет?

— Хорошо, любимый, — кивнула Абигейл. Он протянул ей шелковый халат, и она послушно надела его.

Она всегда во всем с ним соглашалась.

Они пошли в сад — большой тенистый внутренний двор, наполненный пением птиц и журчанием воды. Тим сел на край фонтана и долго смотрел, как струя бьет вверх и падает в каменную чашу, каждый раз абсолютно одинаковым образом.

— Почему ты любишь меня, Абигейл? — спросил он, не глядя на нее.

— Потому что ты самый удивительный, гениальный, прекрасный… — начала она, но он тут же остановил ее.

— Я просил тебя не говорить этого.

— Хорошо, любовь моя.

— Потому что это неправда.

— Как скажешь, любимый.

Тима передернуло.

— А если я скажу, что я ни на что не годен, что я никчемный и жалкий, — он посмотрел ей в глаза, — ты все равно будешь любить меня?

— Я буду любить тебя всегда. — Ее глаза были ясными и чистыми, как вода в фонтане.

Безусловная любовь — не этого ли он всегда хотел? Не это ли идеал любого чувства — без условий и ожиданий?

Тим отвернулся.

— Мне нужно побыть одному, — сказал он, чувствуя себя бесконечно виноватым перед ней. Но Абигейл только улыбнулась.