Или же будет зол за то, что скрыла от него правду?

А может, расчувствуется и поблагодарит меня за дочь, за то, что она есть у нас? Вот уж точно нет.

Или самое страшное — останется полностью равнодушен к этой новости, что будет самым болезненным, как мне кажется.

— Ты снова меня не слушаешь, — Филипп заводится.

— Прости, что-то я не могу сегодня собраться, — растираю руками лицо, пытаясь привести себя в чувство и вернуться в реальность, в которой мой жених прямо сейчас хочет выбрать формат нашей предстоящей свадьбы.

С шумом Фил захлопывает толстую папку и отодвигает ее, толкает ногами стул, поднимается резко.

— Позвони, когда определишься, нужна ли тебе вообще свадьба со мной! — оскорбленный, уходит.

— Фил! — зову его со стоном, но поздно. Его уже нет, ушел.

Я не бегу за ним, потому что осознаю, что сейчас от меня нет никакого толку в вопросе свадьбы. Даже приблизительно я не представляю, в каком формате проводить торжество.

Перед моими глазами пустота. Все мысли сосредоточены на другом.

На другом мужчине.

Слова Ками что-то пошатнули внутри меня. Все эти шесть лет я не обсуждала случившееся ни с кем, а следовательно, не могла посмотреть взглядом со стороны на ситуацию. Но Ками попыталась открыть мне глаза, и последние дни я просто не могу перестать думать об этом.

Я же понимаю, что начинаю просто изводить себя переживаниями.

Не знаю, сколько времени я сижу, глядя в стену перед собой и раздумывая о том, как правильно будет поступить.

Когда я беру телефон, набираю номер Ярослава и спрашиваю у того адрес Тимура, я по-прежнему не знаю, верное ли принимаю решение.

Всю дорогу до его дома спорю сама с собой, сомневаясь в правильности своих действий, даже примерно не осознавая, бурю какого масштаба могу запустить одним своим признанием.

Я подхожу к двери в квартиру Тимура и растираю ладони, которые стали мокрыми. Нельзя сказать, что я нервничаю — это нечто похуже.

От страха у меня кружится голова, а колени предательски дрожат.

Я понятия не имею, как сообщить человеку, о том, что у него вот уже пять лет как растет дочь.

Какими словами вообще это сказать? И так, чтобы тебя потом не прибили…

Шумно выдохнув, все-таки нажимаю кнопку звонка. Сразу же сердце мое уходит в настолько бешеный ритм, что начинает шуметь в ушах.

Тимур открывает дверь, окидывая меня странным взглядом. Я шумно сглатываю и стараюсь держать себя в руках, не показывать, как сильно нервничаю.

— Здравствуй, Тимур, — голос мой звучит тревожно. — Нам нужно поговорить. Сейчас.

Он проходится по мне странным взглядом, будто оценивая, а потом достает из кармана телефон, что-то читает.

Всматриваюсь. Кажется, что он каменеет, все эмоции будто замерзают в секунду.

Я начинаю нервничать еще больше.

— Тимур, ты слышал, что я сказала? Нам надо поговорить.

Он медленно поднимает на меня взгляд, прошивает им насквозь. От страха мне аж дурно становится.

— Да, Катя, — отвечает медленно. — Нам определенно надо поговорить.

И молча отходит в сторону.

Это немое предложение войти? Что ж, я войду.

Прохожу внутрь, невольно отмечая, что в квартире пусто и как-то безжизненно, а еще очень тихо.

Тимур закрывает дверь и подбородком указывает, куда идти.

Похоже, эта комната — гостиная. Диван, огромная плазма на полу, и все. Я отхожу в сторону и переминаюсь с ноги на ногу. Садиться не хочу. Он не сядет рядом, а значит, будет нависать надо мной, и я окончательно струшу.

Вахтин выглядит странно. Я еще ничего не сказала, а его выражение лица говорит о том, что он недоволен мной.

— Я слушаю тебя, — говорит со злостью.

Сглатываю, откашливаюсь и складываю руки на груди, обнимая себя.

— Наверное, сейчас неподходящее время, но, боюсь, откладывать я больше не могу.

Тимур дергает бровью:

— Ты можешь начинать, Катя.

Непроизвольно пячусь от него.

Мне кажется, он сейчас реально что-то сделает мне.

Перебираю в голове слова. Ищу подходящие, но ничего не нахожу.

— Я соврала тебе, — произношу, и голос срывается. — Насчет… насчет Нади я соврала тебе.

Закрываю глаза, выдыхаю. Голова кружится.

Я распахиваю глаза и смотрю прямо на Тимура. Он мрачен. Страшен. Выглядит жутко.

— Говори… — давит.

— Надя, она… она твоя дочь.

Тимур стоит так же молча, как стоял минуту до этого. Моя новость не удивляет его.

— Я знаю, Катя, — выдает он наконец, а я лишь роняю руки. Девочки, сегодня скидка на Бывшие. Я тебя отпускаю https://litnet.com/shrt/9MxT — В последнее время мы не общались, но ты имеешь право знать, что я беременна. Он выгибает бровь: — Ко мне почему пришла? — У меня никого не было кроме тебя, — держусь из последних сил, чтобы не разреветься. — Этот ребенок не мой. Я тебе не верю. — Разворачивается и уходит. — Прямо сейчас ты делаешь самую большую ошибку в своей жизни, — произношу ему вслед. — Ошибку сделаешь ты. Если оставишь этого ребенка. *** Когда-то мы любили друг друга. Сейчас у него другая семья и пятилетняя дочь. А у меня… холодная постель и двенадцатилетний сын, от которого он предложил избавиться много лет назад

Тимур

Кажется, что бледнее Катя уже и не может быть.

Но лицо у нее становится такого оттенка, что кажется, сейчас она свалится в обморок.

— Не ожидала? — спрашиваю без каких либо эмоций.

На самом деле, во мне их столько, что и не перечислить все.

Мне кажется, в последние шесть лет я не чувствовал ничего, потому что этот водопад эмоций обрушивается сейчас на меня и начинает душить.

Я едва справляюсь с ними.

И самое ужасное во всем этом — я понятия не имею, как можно облегчить свое состояние.

Катя смотрит на меня из-под опущенных век.

— Как ты узнал?

— Сделал тест ДНК, взяв волос Нади. — Имя дочери, произнесенное вслух, застревает в горле, перекрывая кислород.

Глаза Кати округляются, на них наворачиваются слезы:

— Ты не имел права! — шипит она.

Медленно выгибаю бровь:

— Что, прости?

Мне кажется, я вижу момент, в который Катя переключается и ее страх трансформируется в злость.

— Я сказала, что ты не имел права брать биологический материал без моего согласия.

Она чеканит каждое слово, и где-то подсознательно я горжусь тем, как она собирается с силами ради защиты дочери. Надя смысл ее жизни, и это не может меня не радовать.

Я зло усмехаюсь:

— О, детка, не думала же ты, что меня будет это волновать?

— Есть закон… — начинает бодро, но я перебиваю ее.

— Есть закон, по которому ты обязана была сообщить отцу о ребенке.

Катя выпрямляется, расправляет плечи. Страх ее окончательно прошел, оставив на лице лишь ярость.

— Какому отцу, прости? — хмыкает и смотрит на меня ожесточенно. — Тому, который всунул мне в руку таблетку со словами, что ему не нужен этот ребенок, как и я, его мать? Отцу, которого, считай, не было в реальном мире шесть лет? Скажи, Тимур, какому отцу мне надо было рассказать о ребенке?

Последний вопрос Катя выкрикивает, из глаз у нее брызжут слезы. Вероятность разумного разговора сходит на нет, но это не значит, что он окончен.

— Я вернулся! Ты могла рассказать мне о ребенке в первый день, на годовщине свадьбы моего отца и твоей матери. В ту ночь, когда мы остались наедине в чужом доме у незнакомой старушки. Или же в тот самый момент, когда я припер тебя к стене и напрямую спросил, кто отец твоей дочери.

Катя дышит тяжело, но взгляд не отводит. Уверенная в своей правоте, она продолжает:

— Не ты ли накануне говорил о том, как классно тебе одному, без семьи? Ты же сам сказал, что с высокой долей вероятности снова уедешь! Так ведь?! — рявкает.

— Это не имеет значения! — выпаливаю в ответ.

— Еще как имеет! Ведь это мне придется успокаивать свою дочь и объяснять ей, что, возможно, она больше никогда не увидит своего отца, потому что тот может не вернуться! — порывисто топает ногой, но, видимо, от избытка эмоций начинает заваливаться набок.