А может, он и не знал, что ту дорогу размывает гораздо сильнее, чем основную.

Катя то оборачивается назад, то вглядывается вперед сквозь ливень. Стекла в дождевых каплях, не видно ни черта. Она устало откидывается на спинку кресла и растирает лицо руками.

Открываю дверь машины и выхожу под дождь.

Я и так промок, пока разговаривал с охранником и грузил велосипед, еще немного воды уже не сильно что-то изменит.

А вот грязь под ногами — это неприятно. Сейчас измажу Кате машину, и она снова вывалит на меня все, что думает.

Накидываю капюшон толстовки, но он особо не помогает, промокает практически мгновенно.

Обхожу машину, вернее объезжаю, потому что ноги скользят. Осматриваю ее, возвращаюсь и сажусь обратно.

— Я оплачу химчистку,— киваю на свои ноги, которые уже оставили следы на коврике.

— Забей, — отмахивается. — Лучше скажи, что там?

— Нужно вытягивать, Кать, сами не выедем. Но боюсь, пока идет дождь, ничего не получится.

Поворачиваюсь к ней.

Катя прикрывает глаза, а я рассматриваю ее.

Красивая, зараза. До зубного скрежета и тесноты в груди. Губы, глаза, волосы — вся такая, что взгляд не отвести. Боттичелли, Да Винчи, все их Венеры и Мона Лизы, эти произведения искусства, к которым стоят многочасовые очереди, — ничто по сравнению с ней.

Мне иногда кажется, что Катя родилась, чтобы сводить меня с ума. Потому что я едва держусь, когда она рядом.

Я отчетливо осознаю, что теряю контроль над собой.

Видеть меня она не хочет.

Меня ее присутствие рядом тоже порядком выводит из себя. Потому что выдержка моя, годами тренируемая, сыпется сквозь пальцы как труха.

Катя распахивает глаза, и я тут же отворачиваюсь. Не хватало еще, чтобы она спалила меня.

— Что делать будем? Может, эвакуатор вызовем?

— Он не приедет сюда, он просто увязнет где-нибудь на подъезде. Тут трактор нужен, Кать, — киваю на домики впереди. — По-хорошему, надо идти в поселок и искать трактор.

Катя молчит пару секунд, а потом оборачивается и достает с заднего сидения свою сумку, перекидывает ее через плечо, надевает сверху куртку, застегивает и дергает водительскую дверь. Резко оборачивается на меня:

— Чего сидим? Пошли!

Нормально.

Командирша нашлась. Но тут она точно права: смысла сидеть и ждать благословения божьего нельзя, есть риск не дождаться.

Я выхожу, и Катя блокирует машину. Она увязла в грязи так, что места для проезда другой машины хватит.

Катерина идет в сторону поселка не оборачиваясь, а я шагаю следом. Дождь, мне кажется, и не думает прекращаться, так что мы быстро промокаем до нитки.

В какой-то момент у Кати разъезжаются ноги, и она едва не падает, но я подхватываю ее.

— Спасибо! — кивает и хватается за мой локоть.

Я поддерживаю ее, касаясь впервые за долгие годы.

Стрелы воспоминаний попадают четко в цель. Я вспоминаю все, что было между нами. Помню ее тело так, будто трогал его вчера. Изгибы, нежность кожи — все это настолько врезалось в память, что, кажется, я буду помнить все это даже когда стану дряхлым стариком.

Мы подходим к крайнему дому и зовем хозяев. К калитке подходит старушка и с сочувствием выслушивает наш рассказ.

— Сейчас я позвоню Николаю. У него трактор, он должен помочь!

Глаза Кати загораются, и она впервые смотрит на меня с улыбкой.

Но улыбка быстро гаснет, когда старушка дозванивается до жены этого самого Николая, которая и сообщает, что тот спит после принятой на грудь беленькой и сможет нам помочь завтра, когда проспится.

— Что нам теперь делать? — Катя смотрит на меня с доверчивостью, которую сейчас выдает мне авансом.

Я же сам сказал: решим. Вот и решай, Вахтин.

— А больше никто нас вытянуть не может?

— Так трактор один. У остальных только легковые, — разводит руками бабуля. — Уже лет десять просим нам дорогу сделать.

— Ясно. Валентина Владимировна, можно остановиться у вас на ночлег? Я заплачу.

Катя стонет.

— Послушай, вариантов нет. Просто прими это, — велю строго.

— Там Надя ждет меня, — Катя выразительно смотрит на меня, как бы говоря: «Сделай же что-нибудь, пожалуйста!»

И я бы сделал, но против стихии попереть просто не могу, как бы мне ни хотелось этого.

— Мы переночуем тут. Завтра уедем. Надя с твоей мамой, отцом, Камилой и Демидом.

— Конечно, тебе не понять. — И вот в ее глазах уже привычная ненависть, с которой я к этому времени свыкся, как со второй кожей.

Тимур

— Катя, прекрати вести себя как маленькая девочка! — срываюсь на нее. — Ночь ничего не решит.

Я не хочу оставаться с ней на ночь.

У Кати есть Филипп и тонна ненависти ко мне. У меня только душащая, ненормальная, отчаянная привязанность к ней. И один бог знает, как сложно мне будет сегодня.

— Пошел ты, Вахтин! — выпаливает Катя неожиданно. — Не тебе мне рассказывать про то, что нужно перестать быть маленькой девочкой!

Выгибаю бровь. Это на что намек, Катерина? На то, что ты родила в восемнадцать? Так разве моя вина в этом, детка?

— Идемте, покажу вашу комнату, — вмешивается Валентина Владимировна. — Только сразу предупрежу: чтобы без амурных дел. Я сплю за стенкой, и у меня хороший слух.

— За это можете не переживать, — Катя проходит мимо меня, задевая плечом.

У-у! Злющая, как черт.

— Ты спишь на полу! — объявляет мне.

Тут одна кровать, а я и не настаиваю. Спать рядом с ней — самоубийство.

Хозяйка отправляет нас в ванную, дает какую-то одежду, оставшуюся непонятно от кого, но вещи чистые, и мне по большому счету плевать. Я привык и не к такому.

А вот Кате тяжело свыкнуться с мыслью, что придется надеть чужую одежду.

Она благодушно отдает мне одну подушку и одно одеяло, на котором я ложусь у ее кровати. Больше тут просто негде.

Складываю руки на груди и смотрю в потолок.

— Где отец Нади?

— Что? — Катя аж дергается от вопроса.

— Я спросил, где отец твоей дочери?

— Понятия не имею.

— То есть он вот так просто забил на новость о том, что ты беременна и сказал: «Делай что хочешь?»

— Да, вот так просто, — Катя вздыхает. Понятно, что тема ей не нравится. — А что тебя удивляет? Ты бы поступил по-другому?

Сложный вопрос.

— Если бы я узнал о том, что ты ждешь от меня ребенка, то точно не остался бы в стороне от проблемы.

Усмехается.

— Выходит, для тебя мой ребенок был бы проблемой.

Да что за нахрен!

— Я не то хотел сказать, - я, твою мать, сдаюсь!

Потому что ничерта не понимаю, как держать с ней диалог.

Слышу шорох, и Катя поворачивается на бок, подпирает голову рукой:

— Брось, Тимур. Ты сказал ровно то, что хотел: если бы я пришла к тебе с новостью, что ношу в своем животе нашего ребенка, ты бы посчитал это проблемой и, вероятно, отправил меня делать аборт.

— Ловко ты вывернула. Но знаешь, как было бы? Я бы не довел до такого, что в принципе я и сделал. Принял меры, обезопасив и тебя, и себя.

Катя тихо смеется с каким-то болезненным отчаянием.

— Хочешь правду, Тимур?

Смотрю в темноте на очертания ее лица и понимаю, что мой ответ ей не нужен.

— Я так и не простила тебя.

— За то, что я дал нам обоим шанс на другую жизнь?

— За то, что ты не нашел в себе сил и кроху любви ко мне и возможному ребенку внутри меня, — всхлипывает.

— Катя…

— Не хочу ничего слышать.

Отворачивается. Плачет.

Сука, да что ж за жизнь такая конченая у меня!

Подрываюсь с пола, выхожу из дома.

Дождь прекратился, но на улице холодно.

Стою, прихожу в себя…

Ребенок от Кати — это несбыточная мечта. Тогда она была неосуществима.

Сейчас — тем более.

Катя

Это была не ночь, а ад…

Когда Тимур ушел, я плакала. Долго рыдала в подушку, давя всхлипы, чтобы ушлая старушка ничего не услышала.