— И что ты сделал?

— Я отправил её домой. Да, мой брат — придурок, и мне иногда трудно смириться с тем, что мы родственники, но ни за что на свете я бы не стал связываться с его девушкой. Должны быть правила. Понимаешь? Границы, которые нельзя переступать.

— Полагаю, моя семья об этих правилах так и не узнала.

— Моя тоже. Когда Лэндон вернулся, я рассказал ему, что Жасмин пыталась ко мне подкатить. Он назвал меня лжецом и выгнал. Сказал, что Жасмин звонила ему и утверждала, будто это я к ней приставал и пытался переспать. Он поверил ей, а не собственному брату — потому что это так «типично для Кэйдена». Он трахает девчонок и уходит. Я даже не пытался объясниться — он уже всё решил. Именно тогда я понял, что он мне не брат. Никогда им не был.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что, — он глубоко вдыхает и медленно выдыхает, — генетика делает вас родственниками, а верность делает вас семьёй. Выходит, моя единственная семья — это мама и тётя.

Я смеюсь.

— И твоя выдуманная подружка, придурок.

Он улыбается и проводит пальцами по идеально уложенным волосам, явно довольный моим комментарием. Мне ужасно стыдно за то, как я говорила с ним раньше. По-настоящему стыдно.

— Я не хотела ничего не значащего секса с тобой.

Его губы изгибаются в мягкой улыбке.

— Знаю. И я не хотел, чтобы ты хотела заняться сексом с Дэнни.

Я киваю.

— Знаю.

— Может быть, после того как всё это закончится… когда я перестану быть Ричардом, а ты станешь более… эмоционально стабильной. Может быть, тогда я приглашу тебя на свидание.

Он говорит это уверенно и искренне.

Я снова смеюсь.

— Мне, возможно, понадобится время, чтобы обрести эмоциональную стабильность.

Он смотрит на меня добрыми зелёными глазами, всё ещё чуть припухшими из-за аллергии. Потом переводит взгляд к потолку. Я следую за ним и смотрю на вентилятор, который всё ещё тихо крутится.

— И что же тогда?

— О… я не знаю. Если ты готов подождать, я смогу разобраться со своей жизнью. А потом, может быть, ты сводишь меня в действительно хороший ресторан. Ты умеешь танцевать? Я обожаю танцевать. Мой последний парень заставил меня думать, что я люблю видеоигры, но я их ненавижу. Я вообще понятия не имею, как пользоваться этими чёртовыми штуковинами, и...

— Джулия?

Я поворачиваю голову и жду продолжения.

— Я имел в виду, что будет дальше с этой семейной поездкой.

— О… — Я собираюсь. — Завтра у девочек будет выпечка печенья и горячий шоколад. Я добавлю в свой «Бейлис». А парни будут рубить лучшие деревья — да, несколько деревьев, — а потом каждая пара украсит своё. Лучшая ёлка получит приз. Потому что, очевидно, какое же семейное собрание Стоунов без наград?

— Звучит заманчиво.

— Так и есть. — Я вспоминаю прошлые годы с Дэнни, все эти рождественские традиции. Потом думаю о том, как всё будет иначе в этот раз — наблюдать, как он делает всё это с моей сестрой. Но теперь у меня есть Кэйден. И я сделаю всё, чтобы у нас получилось. — Это будет здорово.

— Джулия?

— Да?

— Я тоже люблю танцевать. Чем старше музыка, тем лучше. Boyz II Men[2], Hall & Oates[3], The Temptations[4].

Я прижимаю руки к груди — сердце вот-вот выпрыгнет.

— Стоп. Стоп! Ты покорил меня, просто заговорив о Hall & Oates. Когда мы с Лизой были детьми, мы жили у бабушки, пока мама и папа снимали фильм. Бабушка водила нас в магазины старых пластинок, и я купила второй альбом Hall & Oates. Я слушала его снова и снова. Это совершенство. Так что… ладно. Любимая песня на счёт «три». Не думай. Просто скажи. Готов?

— Готов.

— Раз… два… три…

— She’s Gone[5]! — кричим мы одновременно.

Я восторженно вскидываю руки.

— Кэйден Рис, мне не хочется это признавать, но, кажется, мы только что стали лучшими друзьями.

— Это самые стремительные и непредсказуемые отношения в моей жизни. Сначала мы были безумно влюблены, а теперь — лучшие друзья. И всё это за десять часов.

— Жизнь одна. Почему бы не прожить её на полную катушку?

Комнату окутывает тишина. Темнота приносит сонные мысли. Я закрываю глаза, думая, что Кэйден тоже засыпает — пока не слышу, как он тихо напевает She’s Gone. Потом появляются слова. Его голос мягкий и насыщенный, и в каждой ноте — внезапная, настоящая страсть. Я не удерживаюсь и подхватываю припев, беря высокие ноты, пока он идеально тянет низкие.

У меня болят щёки от широкой улыбки, и я заливаюсь смехом, когда его голос становится всё глубже. Я и представить не могла, что смогу так сильно полюбить Hall & Oates.

Когда наши голоса затихают и тишина окончательно вступает в свои права, я расслабляюсь, обнимаю подушку и немного отворачиваюсь от Кэйдена, наблюдая, как он закрывает глаза.

«Когда-нибудь со мной всё будет в порядке».

Может быть, не сейчас. Не здесь. Но однажды я смогу смотреть на Дэнни и не думать обо всех этих «а что если». Однажды я перестану чувствовать себя изгоем в мире влюблённых. Однажды я проснусь одна — и буду полностью довольна своей жизнью.

«Да. Когда-нибудь со мной всё будет в порядке».

Когда я просыпаюсь, на улице по-прежнему кромешная тьма. Включив телефон, вижу, что на нём три тридцать. Почти четыре утра. Снег падает мягко — сверкающие хлопья ударяются о стекло, словно исполняя изящный, замысловатый танец.

Я смотрю на спящую красавицу, наблюдая, как поднимается и опускается её грудь. В бодрствовании она неуправляема, но во сне — безупречна.

Поднимаясь с неудобного дивана, я морщусь, чувствуя, как сжатое тело пытается распрямиться. Прежде чем полностью выпрямиться, потираю затылок и несколько раз разминаю плечи, стараясь расслабиться. В ближайшие несколько ночей я точно буду спать на полу. Диван меня не устраивает.

Натянув обувь, я хватаю пальто и пачку сигарет и выхожу на крыльцо. От ледяного воздуха на мгновение перехватывает дыхание, и я ловлю себя на желании вернуться обратно — туда, где тепло и уютно. Застёгиваю куртку, поднимаю воротник и невольно думаю о том, что вообще здесь делаю — посреди глуши Висконсина, в компании актёров, получивших «Оскар».

«Почему я согласился на это?»

В первую очередь я хотел сказать родителям, что агент подписал со мной контракт, будто это каким-то образом докажет им мою ценность — как актёра и как сына. Но потом я услышал отчаянную мольбу в голосе Джулии, когда она стояла на стуле в вестибюле и умоляла найти актёра. В этом отчаянии я узнал себя — того самого, каким был, когда Стейси отказала мне в агентстве.

Я сжимаю губы, прежде чем закурить и сделать первую затяжку. Обычно она приносит расслабление: дым наполняет лёгкие, а выдох уносит напряжение. Обычно каждая затяжка сопровождается лёгким покалыванием — кратким головокружением. Но не в этот раз.

Я смотрю на сигарету и думаю, почему до сих пор держусь за эту отвратительную привычку. Зачем вообще начал. Но каждый раз, когда меня окутывает запах дыма, когда он остаётся на одежде, я вспоминаю её.

Мне было семнадцать, когда я впервые влюбился. Это была моя первая — и последняя — любовь. Она была на два года старше, такая же мрачная и такая же сломленная. Мы оба выросли в семьях, где не вписывались в семейные портреты. Мы были изгоями, отверженными, творческими людьми.

Пенни всегда верила в лучшие времена. Она говорила, что однажды наша актёрская карьера увенчается успехом и мы докажем семьям, насколько нам не нужна их вера в нас.

Она была настойчивее меня. Более… страстной. И одновременно — более травмированной, более потерянной. Больше всего на свете Пенни хотела доказать, что она не является тем «негативным местом», каким её рисовала семья. Я хотел бы, чтобы она была сильнее. Чтобы сражалась чуть больше.