— Я верю в нас, — сказал я просто, вспоминая Ярополка, вот кого надо было сюда экскурсоводом.

Ира посмотрела на меня долгим взглядом, потом встала, подошла и обняла.

— Пойдём домой, — шепнула она.

— Пойдём, — согласился я.

Мы вышли из музея, и я обернулся ещё раз. Дом стоял, утопая в золоте листвы, шпиль упирался в синее небо. На фасаде, между окнами, кто-то повесил кормушку, и синицы суетились, выклёвывая семечки.

Жизнь продолжалась у меня и у них.

После музея мы зашли, прокатились до набережной Томи и, пройдясь по холодному ветру с реки, зарулили в маленькое кафе. Ели пирожные и пили капучино, глядя, как по Томи плавают последние катера, которые скоро встанут на зимний причал. Ира болтала о работе, о виртуальных подругах, о планах на Новый год. А я сидел и думал о том, что, наверное, это и есть счастье. Обычное, человеческое, ничем не примечательное счастье.

Но время шло, и в субботу утром я проснулся от того, что телефон противно запищал, пересылая мне сигнал по ОЗЛ спецсвязи. Сердце ёкнуло, но я заставил себя медленно потянуться к гаджету. Ира ещё спала, уткнувшись носом в подушку, волосы разметались, и я на пару секунд замер, любуясь ею.

Потом аккуратно выбрался из-под одеяла и вышел с телефоном на кухню.

Экран светился в полумраке. Я открыл сообщение:

«Решение Суда Совета: Задачу в Ханты-Мансийске считать выполненной. Ликивдатору номер четыре — продолжить службу в ОЗЛ по месту жительства. Денежные дотации сохранить на уровне официальных зарплат аналогичных профессий по региону».

Я прочитал два раза, потом третий и усмехнулся.

Да и хрен с вами, — решил я. — Деньги для ликвидатора не самое важное. Самое важное — это любовь к Родине. А любовь за деньги — это уже какая-то проституция. При всём уважении к тем, кто за деньги говорит «да». Хотя, если подумать, что я единственный ликвидатор в Златоводске, то именно меня надо сравнивать со мной же. То есть если я получал бы, к примеру, в месяц миллион, то получается, что средняя зарплата на моей профессии — именно миллион. Можно смело требовать прежних премий, пока они не очухаются, что там сами написали. Или они написали всё правильно? Будет видно после первой же серьёзной работы.

Я убрал телефон и вернулся в спальню. Ира уже проснулась, смотрела на меня сонными глазами.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Нет, — улыбнулся я. — Всё хорошо. Просто работа напоминает о себе.

— Только не говори, что снова уезжаешь!

— Нет, милая. Я здесь. С тобой.

Она улыбнулась и потянулась ко мне. Тяжёлое одеяло накрыло нас с головой, и мир снова исчез.

В этом выходном были долгие прогулки по городу. Мы ходили по улицам, которые я знал как свои пять пальцев, но которые вдруг открылись с новой стороны. Ира показывала мне места, где собираются художники, чтобы рисовать контрасты. А вернувшись домой, мы просто сидели на кухне, пили чай и молчали. Молчали о разном. О том, что будет завтра. О том, что будет через месяц. О том, что будет всегда.

А потом наступил вечер воскресенья. Последний вечер моей недели.

Мы сидели на мансардном этаже, закутавшись в пледы, и смотрели на огни крыш Златоводска. Ира молчала, и я чувствовал, что она хочет что-то сказать, но не решается.

— Завтра всё продолжится, да? — спросила она наконец.

— Да, — кивнул я.

Она вздохнула, прижалась ко мне. Её руки были холодными, и я согревал их в своих ладонях.

— Я буду ждать тебя всегда, — сказала она.

— И пока ты ждёшь, я буду возвращаться, — ответил я. — Обещаю.

Мы долго сидели так, глядя, как в окнах напротив зажигается свет, как редкие машины проезжают по улице, как город готовится к новой неделе. Шесть дней счастья, которые никто не отнимет. Шесть дней, ради которых стоило возвращаться.

А завтра… Завтра будет завтра.

Я достал телефон и написал Филину короткое сообщение:

«Задачу принял. Приступаю к разработке плана по Зубчихину».

Ответ пришёл через минуту:

«Принято. Ждём результатов».

Я убрал телефон и обнял Иру крепче.

— Пойдём спать, — сказал я.

— Пойдём, — ответила она.

Тяжёлое одеяло накрыло нас, и я засыпал, чувствуя, как её дыхание согревает мою грудь. А за окнами Златоводска зажигались звёзды, и где-то там, в темноте, ждал новый день.

Но тут телефон зазвонил. Это был незнакомый номер, и я, посмотрев на Иру и получив кивок, взял трубку.

— Вячеслав Игоревич? — спросил вдумчивый мужской голос.

— Да. — ответил я.

— Это вас беспокоит начальник отдела кадров Управления Росгвардии, Королевич Елисей Сергеевич моя фамилия.

«Ничего себе, сразу три слова в фамилии», — удивился я.

— Слушаю вас, Елисей Сергеевич, — произнёс я.

— В понедельник к 10:30 вам надо прибыть в Управление, в приёмную начальника, — произнёс Елисей.

— Казнить или миловать будут? — спросил я.

— Для казней у нас Гусев есть. А для вас, Вячеслав, это большой шанс, который выпадает раз в тысячелетие. И именно нам в Златоводск, а не в Москву. И именно вам. Скажите, у вас как с английским?

— Нот соу гуд, бат айм трай ту би бэттер, — ответил я.

— Все мы, товарищ сержант, трай ту би бэтэр. В понедельник в 10:30, в парадной форме одежды. Жду вас в приёмной Управления, — произнёс он и, попрощавшись, повесил трубку.

На хера им мой английский? Охранять что ли кого-нибудь забугорного? Или это снова уловка сверху, чтобы затащить меня на руководящую должность? Ну что ж, завтра покажет…

Ира помогала мне приводить китель в соответствие нормам, сержантские погоны на плечах. Позолоченные петлицы на воротнике, где орёл с мечами и щитом, на котором запечатлён святой, поражающий копьём дракона. Серебряный орден мужества, слева на груди — крест с гербом Российской Федерации по центру и с пятиугольной колодкой, обтянутой шёлковой, муаровой лентой красного цвета с белыми полосками вдоль краёв. Белая рубашка под кителем с тёмно-синим галстуком на резиночке. Во всём этом я чувствовал себя не то что скованно, а словно меня обмотали верёвками, оставив лишь ноги, чтобы я мог ходить. Красиво, но на этом всё: случись что — и не сможешь ни бежать, ни стрелять… И я снял это парадное убранство, надев комок и взял кепку, засунул её под погон.

— Милый? — спросила меня Ира, видя, как я вешаю китель на вешалку и собираюсь идти в камуфляже.

— Дорогая. — произнёс я. — Я ебал все их игрушки в солдатиков.

С этими словами я поцеловал её в лобик и пошёл в гараж, выбрав из двух машин ту, что если «шоркнут» случайно — не жалко. И вот уже серебристый Крузак вёз меня в Управление. А там, пройдя мимо дежурки, я увидел Гусева; тот что-то импульсивно объяснял дежурному, а, повернув взгляд на меня, вышел из дежурной части, закрыв за собой дверь, чтобы внутри не слышали нашего разговора.

— Привет. — протянул он мне руку.

— Здравия желаю, — пожал я руку майору.

— Бля… — протянул он, чуть приблизившись. — У тебя зрачки разного размера.

— Контузило в Хантах. — пожал я плечами.

— Я слышал, что там какой-то ужас творился.Как я понимаю, ты работал?

— Не только я. — выдохнул я.

— Тебя что, к начальнику вызвали?

— Вы, Николай Николаевич, как всегда, проницательны. — похвалил я его.

— Ну а правильно, кого, если не тебя. — произнёс он, явно что-то зная.

— Коль, — назвал я его в первый раз по имени и на «ты», — Ты что-то об этом знаешь?

— Знаю, но тебе не скажу, потому как ты у нас парень нежный: можешь и из Управы сбежать. Тебе же явно сказали китель надеть, а ты в повседневке к целому полковнику идёшь?