Мужчина яростно орёт в ответ, перекрикивая её. Отчётливо слышу глухие удары, ритмичные. Кулаком по деревянному столу? По стене? По чему-то мягкому?

Женщина пронзительно визжит от боли или страха. Плачет навзрыд, захлёбываясь слезами.

Инстинктивно зажимаю уши ладонями изо всех сил, давлю до боли. Совершенно не помогает, звуки безжалостно проникают сквозь тонкие картонные стены, словно их вообще нет.

Резко вскакиваю с дивана, не выдерживая. Быстро иду на крошечную кухню, стукаясь бедром о дверной косяк. Наливаю воды в стакан дрожащей рукой, вода расплескивается. Жадно пью торопливыми глотками, давлюсь. Руки трясутся так сильно, что стакан громко стучит о зубы, чуть не выбивая их.

Ставлю стакан в ржавую раковину со сколами. Тяжело возвращаюсь к дивану, спотыкаясь в темноте.

Снова ложусь, сворачиваясь калачиком. Натягиваю одеяло на голову полностью, пытаясь спрятаться от реальности.

За стеной ругань продолжается с прежней силой, не стихая. К ней добавляется оглушительно громкая музыка сверху, проникает через потолок. Басы методично стучат в потолок, заставляя дрожать штукатурку. Люстра без плафона жалобно дрожит на проводе, грозя сорваться.

Плотно закрываю глаза, зажмуриваюсь изо всех сил. Отчаянно пытаюсь уснуть, провалиться в небытие.

Совершенно не получается, сон не идёт.

Невольно вспоминаю свою прежнюю спальню в той просторной квартире. Светлые дорогие обои с нежным цветочным рисунком, почти невесомым. Широкая удобная кровать с ортопедическим матрасом, подобранным специально. Мягкие пуховые подушки в шелковых наволочках. Свежее накрахмаленное белье, пахнущее лавандой.

Абсолютная тишина по вечерам, умиротворяющая. Только тихое размеренное дыхание Игоря рядом, сопящего во сне.

Сейчас Игорь спит там с ней, с молодой Викторией. В новой дорогой кровати, которую он специально заказал для неё из Италии. Гладит её округлый живот, где растёт его сын.

А я лежу на продавленном вонючем диване с торчащими пружинами. Слушаю как пьяные соседи яростно бьют посуду и надрываются матом. Дрожу от холода под тонким одеялом.

Горячие слёзы медленно текут из уголков глаз непрерывным потоком. Обжигающие дорожки стекают к вискам, щекочут кожу. Мочат волосы, делая их мокрыми и липкими.

Не вытираю их, не двигаюсь. Лежу абсолютно неподвижно, словно мертвец.

Плачу беззвучно, зажав рот ладонью. Долго, очень долго, пока не начинает болеть грудь.

Музыка сверху наконец стихает, обрываясь на полуслове. За стеной постепенно замолкают озлобленные голоса, переходят в невнятное бормотание.

Наступает относительная тишина, почти звенящая. Слышно монотонную капель воды где-то в трубах. Далёкий надрывный лай бездомной собаки. Шум редких машин с дороги, проезжающих мимо.

Медленно поворачиваюсь на бок. Подтягиваю колени к груди. Обхватываю руками, сжимаюсь в комок.

Закрываю глаза, проваливаясь в темноту.

Глава 9

Резко настойчиво стучат в дверь.

Поднимаю голову от подушки. Виски пульсируют тупой болью. Вчера так и не смогла уснуть, встала в три ночи и намывала все, до чего смогла дотянуться. Пол, стены, окна. Руки саднят, кожа на костяшках потрескалась Смотрю на телефон. Десять утра. Спала четыре часа.

Встаю с дивана. Пружины протестующе скрипят, одна всю ночь впивалась в бедро. Иду к двери босиком. Холодный линолеум обжигает ступни, вчера мыла его три раза, пытаясь отмыть въевшуюся грязь. Желтые пятна остались.

Смотрю в глазок. Алина стоит на площадке. Рыжие волосы собраны в небрежный пучок. Лицо встревоженное. Губы поджаты.

Открываю дверь. Подруга резко влетает внутрь. Крепко обнимает меня. Прижимает к себе так сильно, что ребра болезненно сжимаются. Запах её духов кружит голову. Таких я себе никогда не покупала. Даже когда жила с Игорем.

– Почему не отвечала на звонки? – тихо спрашивает подруга, отстраняясь. Внимательно смотрит в глаза. – Я волновалась до дрожи.

– Телефон разрядился, – хрипло отвечаю. Голос садится от бессонной ночи и слез. – Забыла зарядить.

Это правда. Вчера плакала, потом все намывала. Телефон лежал разряженный. Не хотела его включать. Не хотела говорить с Кристиной бодрым голосом. Врать, что все хорошо.

Алина медленно проходит в комнату. Останавливается посреди. Оглядывается вокруг. Лицо каменеет. Смотрит на облезлые стены, которые я вчера пыталась отмыть.

– Господи, Маринка, – шепчет она. – Это же жуть какая-то.

Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной. Смотрю на подругу. Она здесь первый раз. Кристина видела. Артем видел. Алина нет. Специально не приглашала. Стыдно.

– Временно, – устало повторяю знакомые слова. Те же, что говорила дочери. – Найду работу, сниму что-то лучше.

Алина качает головой. Подходит к окну. Смотрит во двор. Лицо морщится от отвращения. Один из алкоголиков справляет нужду у мусорного бака. Расстегивает ширинку прямо на виду. Остальные громко хохочут.

– Здесь нельзя жить, – резко разворачивается подруга. – Ты слышишь меня? Нельзя.

Пожимаю плечами. Иду на кухню. Наливаю воду в чайник. Ставлю на плиту. Конфорка загорается неровным синим пламенем. Газ подается с перебоями, хозяйка говорила, что плита старая. Менять не будет.

Алина следует за мной. Останавливается в дверном проеме. Скрещивает руки на груди. Смотрит на меня так, как смотрела еще в школе, когда я отказывалась списывать контрольную.

– У меня есть предложение, – твердо говорит она. – Выслушай до конца.

Достаю две чашки из шкафчика. Ставлю на стол.

– Я дам тебе денег, – продолжает подруга. – Сколько нужно. Снимешь нормальную квартиру. В человеческом районе.

Качаю головой. Чайник закипает. Пронзительно свистит. Выключаю газ. Наливаю кипяток в чашки.

– Нет, – коротко отвечаю. – Не возьму.

– Маринка, не упрямься, – Алина подходит ближе. Запах духов усиливается. – Я не могу смотреть как ты здесь умираешь.

Протягиваю ей чашку. Беру свою. Дую на горячий чай. Обжигаю губы.

– У тебя своя жизнь, – тихо говорю. – Свои расходы. Я не стану обузой.

Двадцать четыре года была обузой для Игоря. Он так сказал в последний разговор.

“Ты была обузой. Тянула меня вниз. Своими разговорами о быте. Своим видом. Своим существованием.”

Не хочу быть обузой для подруги. Для дочери. Ни для кого. Лучше жить здесь. Одной. Свободной. Пусть в нищете, но не зависимой.

Подруга ставит чашку на стол. Не притрагивается. Пристально смотрит на меня.

– Тогда другой вариант, – выдает она. – У меня есть накопительный счет. Процент хороший.

Поднимаю взгляд. Вопросительно смотрю на нее.

– Положи туда свои деньги, – продолжает Алина. – Те, что дал Игорь. Пока будешь искать работу, они будут расти. Через полгода снимешь с процентами. Будет больше чем сейчас.

Сажусь на шаткий стул. Обхватываю чашку обеими руками. Тепло обжигает замерзшие пальцы. В квартире холодно, батареи еле теплые. Отопительный сезон формально начался, но в этом доме трубы старые. Тепла почти нет.

– Не знаю, – неуверенно бормочу. – Это все мои деньги.

Конверт с деньгами на полгода. Алина садится напротив. Наклоняется через стол. Берет мои руки в свои. Теплые мягкие ладони. С маникюром. Кожа нежная, ухоженная.

– Я же не чужая, – мягко говорит она. – Столько лет дружим. Доверяешь мне?

Смотрю в карие глаза подруги. Теплые. Знакомые с детства. Вспоминаю как мы вместе пошли в первый класс. Как я жила у нее неделю, когда мои родители развелись. Как она держала мою руку, когда я рожала Кристину, Игорь тогда уехал в командировку.

– Доверяю, – шепчу я.

– Тогда сделай это, – настаивает Алина. – Через полгода получишь больше. Сможешь снять приличное жилье. Пережить это время.

Молчу. Думаю. Считаю в уме.

– Если откликнутся на вакансии, устроюсь на работу, деньги мне понадобятся раньше, – медленно говорю.