Я постепенно привыкаю к его присутствию. Мы перебрасываемся фразами через забор. Обсуждаем погоду, урожай, местные новости. Коротко, без глубины.

Но однажды вечером он задерживается дольше обычного.

– Евгения Павловна часто о вас рассказывала, – говорит задумчиво, глядя на закат. – Показывала фотографии. Гордилась вами.

– Чем гордиться? – вырывается у меня горько. – Я даже не навещала ее толком.

– Гордилась вами, – спокойно отвечает Михаил Петрович. – И переживала. Хотела помочь, но боялась быть навязчивой. Поэтому оставила дом. Чтобы у вас было куда прийти в случае чего. Уж не знаю, о чем она думала, но, кажется, что-то её беспокоило. Какое-то нехорошее предчувствие.

Слова падают как камни в воду, расходятся кругами. Тетя знала о том, какой мой муж? Все это время знала и молчала?

– Она хорошим человеком была, – шепчу я, борясь со слезами. – А я...

– Вы здесь, – перебивает Михаил Петрович твердо. – Это главное. Живете, работаете, строите новую жизнь. Это то, чего она хотела.

Молчим долго. Смотрим на закат вместе, каждый со своей стороны забора.

– У вас есть старые фотографии Евгении Павловны? – спрашиваю неожиданно для себя.

– Есть несколько, – кивает он. – Моя жена дружила с вашей тетей. Ездили вместе на море, в огороде помогали друг другу. Принесу завтра, если хотите.

– Хочу.

Михаил Петрович улыбается. Первый раз вижу его настоящую улыбку. Теплую, искреннюю.

– Тогда до завтра, Марина.

– До завтра, Михаил Петрович.

Он уходит. Я остаюсь на крыльце еще час. Думаю о тете, о маме, о прошлом. О том, как много я потеряла, зацикливаясь на Игоре. Как много людей было рядом, а я не замечала.

Но теперь замечаю. Теперь вижу.

Назавтра Михаил Петрович приносит папку с фотографиями. Мы сидим на его веранде, перебираем снимки. Тетя Евгения молодая, красивая, в ярком платье на фоне моря. Рядом женщина примерно ее возраста, жена Михаила Петровича. Обе улыбаются, обнимаются.

– Вера звали, – тихо говорит он, глядя на фотографию. – Пять лет как ушла. Рак.

– Мне очень жаль.

– Жизнь такая. Ничего не вернешь.

Листаем дальше. Евгения в огороде, с лейкой, улыбается в камеру. Евгения на крыльце этого дома, машет рукой. Евгения с букетом астр, довольная.

– Она цветы любила безумно, – говорит Михаил Петрович. – Каждую весну новые сорта сажала. Астры особенно любила.

Вспоминаю семена, которые нашла на кухне. Семена астр в том числе.

– Я посадила семена, которые остались, – делюсь. – Астры, бархатцы, космею.

– Она будет рада, – улыбается он. – Где-то там, наверху.

Мы говорим о прошлом, о людях, которых потеряли. Михаил Петрович рассказывает о жене: как познакомились (в институте, на первом курсе), как жили (счастливо, несмотря на трудности), как она боролась с болезнью (до последнего, не сдавалась).

Я слушаю, молчу в основном. Но постепенно начинаю делиться своим. Осторожно, не вдаваясь в подробности. Просто факты: развод, потеря жилья, переезд сюда.

Михаил Петрович не расспрашивает, не лезет в душу. Просто слушает. Кивает. Понимает.

Когда стемнеет, поднимаюсь.

– Спасибо за фотографии. Можно мне оставить пару?

– Конечно. Выбирайте любые.

Беру две фотографии, где тетя с мамой на море и тетя в огороде с цветами. Прижимаю к груди.

– Спокойной ночи, Михаил Петрович.

– Спокойной ночи. И просто Михаил можно. Без отчества.

Улыбаюсь:

– Тогда просто Марина.

Иду домой через темный участок. Звезды яркие над головой, млечный путь отчетливо виден. В городе такого неба не увидишь.

Дома ставлю фотографии на полку. Долго смотрю на них перед сном. Тетя Евгения улыбается с пожелтевшего снимка. Мама рядом, молодая, счастливая.

– Спасибо, – шепчу в темноту. – За все.

Ложусь спать с легким сердцем. Впервые за долгое время сон приходит быстро, без мучительного ворочания.

Глава 16

Утром просыпаюсь от стука в дверь. Открываю. На пороге Михаил с ящиком инструментов.

– Заметил вчера, что у вас ставни на втором этаже покосились, – говорит. – Можно починить? А то ветер сильный пойдет, оторвет совсем.

Хочу отказаться, сказать что сама справлюсь. Но останавливаюсь. Смотрю на него. Спокойное лицо, добрые глаза. Он не Игорь. Не хочет ничего взамен. Просто помогает.

– Можно, – киваю. – Спасибо.

Михаил ставит лестницу, поднимается наверх. Я стою внизу, придерживаю лестницу. Он работает быстро, уверенно. Подтягивает петли, меняет сломанный крючок, проверяет крепления.

– Готово, – говорит, спускаясь. – Теперь будут держаться.

– Сколько я вам должна?

Михаил качает головой:

– Ничего. Соседи должны помогать друг другу.

Уходит, не дожидаясь ответа.

Я стою у дома, смотрю ему вслед. Странное ощущение – будто стена, которую я выстроила вокруг себя, дала первую трещину.

Но пока только трещину. Не больше.

Возвращаюсь к работе на участке. Полю грядки методично, сосредоточенно. Физический труд успокаивает, отвлекает от мыслей.

К вечеру весь дальний угол расчищен. Земля разрыхлена, готова к посадке. Завтра схожу в деревню, куплю семена овощей. Нужно использовать участок по максимуму: выращивать свою еду, экономить на продуктах.

Иду к колодцу за водой. Ведро тяжелое, руки устали за день. Тащу с трудом.

– Дайте помогу, – голос Михаила раздается рядом.

Вздрагиваю от неожиданности. Не слышала как подошел.

– Справлюсь сама, – автоматически отвечаю.

Но он уже берет ведро из моих рук. Несет к дому легко, будто пустое.

– Марина, – говорит он, ставя ведро на крыльцо. – Я понимаю, что вы привыкли все сама. Но иногда можно принимать помощь. Это не слабость.

Смотрю на него молча. Хочу возразить, но слова застревают. Он прав. Я так боюсь стать обузой, зависимой, что отталкиваю даже простую соседскую помощь.

– Спасибо, – тихо говорю наконец.

Михаил кивает, улыбается.

– Вы отлично поработали сегодня. Участок преображается на глазах. Евгения Павловна гордилась бы.

Эти слова согревают изнутри. Неожиданно сильно.

– У меня суп сварен, – добавляет он. – Большая кастрюля, мне одному не осилить. Может, составите компанию за ужином?

Колеблюсь. Хочу отказаться по привычке. Но желудок предательски урчит, весь день питалась только хлебом с чаем.

– Хорошо, – соглашаюсь неуверенно. – Но ненадолго.

Иду следом за Михаилом к его дому. Впервые захожу внутрь. Просторная светлая комната, деревянная мебель, книжные полки вдоль стен. Чисто, уютно, пахнет деревом и чем-то травяным.

– Присаживайтесь, – Михаил указывает на стол у окна. – Сейчас накрою.

Достает тарелки, разливает густой овощной суп. Нарезает хлеб толстыми ломтями. Ставит на стол масло, соленые огурцы.

Ем молча, быстро. Суп вкусный, наваристый. Давно не ела горячей домашней еды, приготовленной с душой.

– Добавки? – предлагает Михаил.

Киваю, протягиваю тарелку.

Он накладывает еще, улыбается:

– Приятно когда ценят готовку. Я после смерти жены научился готовить нормально. Сначала жег все, теперь вроде получается.

– Очень вкусно, – искренне говорю.

Доедаю, откидываюсь на спинку стула. Сытость разливается теплом по телу.

– Спасибо. Давно так не наедалась.

– Вы мало едите, – замечает Михаил, глядя на меня внимательно. – Похудели сильно за время что здесь живете.

– Работа физическая, – отмахиваюсь. – Калории сжигаются.

– Все равно нужно питаться нормально. Иначе здоровье подорвете.

В его голосе забота, не назидательность. Приятное ощущение.

Разговариваем за чаем. Михаил рассказывает о своей работе архитектором – как проектировал дома, школы, больницы. Показывает старые чертежи, которые хранит в папках. Объясняет про линии, пропорции, игру света и пространства.

Слушаю завороженно. Его глаза загораются когда говорит о любимом деле. Руки выразительно жестикулируют, очерчивая формы в воздухе. Он живет этим, дышит.