Но потом память безжалостно подбрасывает яркие болезненные картинки. Как она хладнокровно украла мои последние жалкие деньги, единственное что у меня оставалось после краха. Как вложила их в липовые акции, которые предсказуемо обанкротились, сгорели дотла. Как я осталась совершенно без ничего, без единой копейки. Как жила в ужасных трущобах, где за тонкой картонной стеной пьяные соседи избивали друг друга по ночам до крови, где алкоголики справляли нужду прямо под окнами, где я боялась выходить на улицу после темноты.

– И что именно ты хочешь от меня сейчас? – холодно спрашиваю, безжалостно давя жалость на самом корню, не давая ей прорасти.

– Помоги мне, умоляю, – шепчет Алина отчаянно, голос срывается на жалобный всхлип. – Одолжи хоть немного денег. Совсем чуть-чуть. На самую простую еду. На оплату этой проклятой комнаты хотя бы на один месяц. Я верну все. Святой клянусь, верну каждую копейку до последнего рубля. Найду хоть какую-то работу, встану на ноги, выкарабкаюсь...

– Нет, – обрываю я резко и жестко, не давая ей договорить жалкие оправдания.

Тяжелая гнетущая тишина повисает между нами, давит на барабанные перепонки, звенит в ушах. Слышу как Алина тяжело дышит на том конце провода, судорожно хватает ртом воздух. Прерывисто. Надрывно.

– Маринка, пожалуйста, умоляю тебя на коленях, – голос окончательно ломается на тонкий визг. – Я буквально умоляю. Я на коленях перед телефоном стою на холодном грязном полу. Господи Боже мой, я так виновата перед тобой. Так чудовищно, непростительно виновата. Но я умираю здесь в этой дыре. Буквально медленно умираю. Еще одна неделя в таких условиях, максимум две, и меня окончательно выкинут на улицу. Совсем на улицу, понимаешь? Я стану бездомной бомжихой, буду рыться в помойках. Неужели ты этого хочешь?

– Понимаю прекрасно, – отвечаю ровным бесцветным голосом, держу его под железным жестким контролем всеми силами. – Понимаю лучше чем ты думаешь. Так же хорошо, как ты понимала, когда хладнокровно крала мои последние деньги? Когда специально вкладывала их в заведомо липовую пирамиду, точно зная что они безвозвратно сгорят дотла? Ты ведь знала заранее, Алина? Точно знала что компания неминуемо обанкротится через месяц?

Встаю резко со скамейки, деревянные доски протестующе скрипят под ногами. Отхожу от Михаила на несколько быстрых шагов к противоположному краю веранды, к перилам, выходящим на темный участок. Мне нужно пространство, воздух, расстояние от всех. Руки мелко дрожат, телефон ходит ходуном в пальцах. Сжимаю его крепче, впиваюсь ногтями в пластиковый корпус до боли.

Гробовое молчание на том конце. Долгое. Мучительное. Бесконечное. Тянется как смола. Потом тихий надломленный всхлип, похожий на стон раненого животного.

– Знала, – еще тише признается она дрожащим шепотом, и в надорванном голосе звучит такая безграничная боль, такое глубокое отчаяние, что у меня перехватывает дыхание в груди. – Да. Прости меня Господи, я точно знала заранее. Все знала.

Мир резко качается под ногами. Земля буквально уходит из-под ног, проваливается в черную бездну. Хватаюсь свободной рукой за шершавые деревянные перила, цепляюсь изо всех сил. Заноза впивается в ладонь острой иглой, но не чувствую боли. Только оглушающий гул в ушах, только удушающую пустоту внутри.

– Ты... специально сделала это? – выдавливаю я сквозь болезненный ком в горле, который душит, не дает нормально дышать. – Сознательно, целенаправленно украла мои последние деньги? Точно зная наперед, что я потеряю абсолютно все?

– Да, черт возьми, да! – признается Алина глухим надломленным голосом, и в нем звучит столько жгучей ненависти к самой себе, столько отвращения, что становится физически страшно. – Да, Маринка. Я настоящее чудовище. Полное законченное чудовище без сердца и совести. Хотела чтобы ты страдала так же сильно как я. Хотела жестоко отомстить тебе за все.

– За что?! – срываюсь я на истеричный крик, голос эхом отдается от темного леса. – За что именно ты так жестоко мстила мне?! Я была твоей лучшей подругой! Единственной настоящей подругой с детского садика! Делила с тобой последнее!

– За твоего гребаного Игоря! – выплевывает Алина, и голос становится истеричным, надорванным, срывается на визг. – За твоего чертова мужа! Который постоянно обещал мне золотые горы! Который регулярно говорил что любит только меня одну! Что обязательно разведется с тобой и женится на мне! Семь лет обещал, понимаешь?! Семь долгих лет я верила каждому его слову!

Кровь мгновенно отливает от лица, оставляя ледяной холод. Руки немеют, пальцы не слушаются. Телефон выскальзывает из ослабевших пальцев, падает на деревянный пол веранды с глухим стуком. Экран мигает, но не разбивается, продолжает гореть тусклым светом.

Ноги подкашиваются. Оседаю прямо на холодные доски пола, спина скользит по шершавым перилам. Сажусь в неудобной позе, подтягиваю колени к груди, обхватываю их дрожащими руками.

Михаил мгновенно оказывается рядом, подхватывает упавший телефон быстрым ловким движением, включает громкую связь дрожащими пальцами. Ставит его на пол между нами, чтобы я слышала продолжение этого кошмара. Но не прикасается ко мне, не обнимает, чувствует что сейчас мне нужно пространство, время переварить услышанное.

– Что ты только что сказала? – шепчу я, не веря собственным ушам, надеясь что ослышалась.

– Мы спали с твоим Игорем ровно семь лет, Маринка, – выдает Алина монотонным голосом, словно зачитывает смертный приговор. – Семь долгих лет он регулярно приходил ко мне после работы. Спал со мной в моей квартире, на моей кровати, на моем диване. Говорил постоянно, что ты ему смертельно опостылела. Что надоела до тошноты своими бесконечными разговорами о доме, о быте, о ремонте. Что я единственная женщина кто по-настоящему его понимает. Что он любит только меня. Исключительно меня одну.

Мир окончательно взрывается. Рушится. Проваливается в бездонную черную дыру небытия.

Глава 20

Быстро считаю в голове, пытаюсь сопоставить даты через пелену шока.

– Продолжай рассказывать, – приказываю я ледяным голосом, который не узнаю. – Все до последней мерзкой детали. Хочу знать абсолютно все.

Алина шумно всхлипывает в трубку, давится слезами, но послушно продолжает. Слова льются бесконечным потоком, грязным, отвратительным, но таким правдивым, что хочется заткнуть уши и убежать прочь.

– Он твердо обещал развестись с тобой сразу после того как Кристина благополучно закончит институт и встанет на ноги, – выдавливает она сквозь рыдания. – Постоянно повторял, что не хочет травмировать родную дочь раньше положенного времени. Что ты хорошая мать, но плохая жена. Скучная. Серая. Что с тобой невыносимо скучно в постели. Я терпеливо ждала как последняя дура. Целых пять долгих лет ждала этого момента. Детально планировала в мечтах нашу будущую совместную жизнь. Выбирала подходящие квартиры в интернете, сохраняла фотографии красивой мебели. Представляла во всех подробностях нашу роскошную свадьбу, выбирала фасон платья.

Она на секунду замолкает, судорожно хватает воздух, давится болезненным комом.

– Потом совершенно неожиданно появилась эта проклятая Виктория, – продолжает Алина надломленным голосом, полным жгучей ненависти. – Молодая глупая секретарша из его офиса. Всего двадцать три года, почти ребенок. Он бездумно переспал с ней один раз на пьяном корпоративе в подсобке. Всего один чертов раз. Она специально залетела от него, я абсолютно уверена в этом. Прекрасно поняла, что он богатый успешный мужчина, и целенаправленно подстроила свою беременность. Он смертельно испугался громкого скандала, поспешно женился на ней. А мне холодно сказал, что между нами все окончательно кончено. Что я слишком старая для него теперь. Что ему срочно нужна молодая красивая жена и долгожданный сын. Именно сын, понимаешь ты это? Наследник, который родится от этой накрашенной дуры.