При всем этом молодая королева, воспетая как богиня, любила шумные игры, обожала бегать, скакать на лошади и часто сетовала на то, что не родилась мужчиной; ибо тогда она смогла бы носить меч и доспехи. Ее дядя, граф де Гиз, генерал и герой Франции, только что отвоевавший у англичан Кале, уподоблял храбрость девочки своей собственной.

– Да, моя дорогая племянница, у тебя среди всех прочих есть одна черта, в которой я ощущаю родную кровь, – ты столь же отважна, как мои храбрейшие воины. Если бы женщины теперь отправлялись на войну, как это было в древние времена, я думаю, ты знала бы, как достойно умереть. Кому-кому, а уж мне-то это известно, моя дорогая, потому что я нагляделся достаточно и на трусов, и на храбрецов. Отвага – это фамильная черта Гизов; посмотри, с какой храбростью твоя мать борется с повстанцами-еретиками, чтобы сохранить для тебя Шотландию. О, для этого требуется настоящая отвага!

– Это так, но вокруг нее враги, – сказала Мария, испытывая боль от этой мысли. Дяде пришлось сражаться против англичан, вторгшихся во Францию, иначе он мог бы прийти на помощь матери в Шотландии. Он был такой чудесный, он мог все.

– И все же она держится очень храбро, – сказал герцог, одобрительно оглядывая комнату.

Решение отделить двор Марии по достижении ею одиннадцати лет, несомненно, было весьма мудрым шагом. Но скупые шотландцы, конечно, не хотели нести дополнительных расходов по его содержанию, будто это были обязаны делать французы, которые и без того уже тратились на содержание своих войск в Шотландии! В конце концов шотландцы выделили деньги, и меблировка в королевских покоях была вполне приемлемой. Не помешало бы иметь еще несколько ковров, но, пожал он плечами, нельзя выдоить молока из сухого вымени или выжать дополнительные деньги от продажи этого странного, напоминавшего по вкусу корм для скота шотландского печенья, которое так обожали шотландцы.

Он взглянул на Марию, которая уже четыре года как держала свой двор. Все сработало настолько хорошо, что, казалось, сама судьба позаботилась о всех деталях: и о том, чтобы девочка выросла красивой, но доверчивой к людям, готовой верить в то, что люди всегда таковы, какими кажутся; и о том, что она так любит свою мать, которую видит столь редко, что ее чувство было скорее любовью к персоне, существующей в ее пылком воображении и мечтах. Это чувство распространялось и на братьев матери. Все они действовали сообща, ради единой цели – держать в своих руках и Францию, и Шотландию.

Мария, эта высокая, одухотворенная девочка, была той самой осью, вокруг которой и вращалось колесо их амбиций.

Первый шаг был сделан, когда французский парламент убедили провозгласить, что согласно желанию Марии ей должно быть предоставлено право самой назначать своего регента в Шотландии; шотландцы должны были либо согласиться, либо утратить поддержку Франции. Мария незамедлительно провозгласила регентом свою мать. Прежний регент, герцог Арранский, глава дома Гамильтонов, и все его люди покинули страну. Его успокоили передачей во владение герцогства Шательро. В Шотландию прибыли французские администраторы.

Мария де Гиз, со своей стороны, назначила своих братьев хранителями и министрами при дворе Марии во Франции: герцога Франсуа – руководить ее земными делами, а кардинала Шарля – духовными. Под их руководством Мария была способной и послушной ученицей. Когда придет ее время взойти на трон, она будет их прекрасной королевой и их замечательным творением. Теперь, когда был взят Кале, французы ни в чем не могли отказать герцогу; так что наступило время поторопить их с бракосочетанием Марии и дофина, скрепив их брачные узы раз и навсегда.

В Шотландии дела шли не столь гладко. Казалось, шотландцы испытывали чувство отвращения к «иностранцам». Они столетиями ненавидели англичан. А теперь, когда рядом оказались французы, они стали ненавидеть их еще сильнее, чем англичан. Они будто забыли, зачем пришли французы – прежде всего чтобы избавить их от англичан, – и к тому же французам это обошлось очень дорого! И вот теперь они начали восставать против французов.

– Из того, что вы мне сообщили, дорогой дядюшка, ясно, что скоро нам понадобится еще больше войск.

– Мы пришлем столько, сколько понадобится, – ответил он уверенно. – Эта страна никуда не уйдет из твоих рук. Франция этого не допустит!

– О, если бы я была мужчиной! Я бы сама сражалась с ними!

Герцог улыбнулся:

– Как твой предок Карл Великий! Как твой другой предок Людовик Святой в крестовом походе против неверных! Да, я уверен, что ты бы сражалась!

Он смотрел на ее тонкую стройную фигуру, ее сияющее, как у юного рыцаря, лицо.

– Какая ты высокая! – сказал он неожиданно, осознав, что ведь она с него ростом, около шести футов. – Опять же как истинная представительница Гизов! – Он обнял ее за плечи; при всем ее росте кость у нее была очень тонкая…

– Так во мне нет ничего шотландского? – спросила Мария, и он не мог понять, какой ответ она хотела услышать. Странно, ведь обычно он мог читать ее мысли. – Ничего от Стюартов?

– Иногда, когда ты одеваешься «а-ля дикарка» в меха и пледы, – настороженно ответил он.

Она выглядела так прелестно в таком варварском наряде, который любила иногда надевать.

– Что я надеваю – это внешняя сторона дела. Я имею в виду внутренний мир, – настаивала она.

– Ну, хорошо. Ты любишь шотландскую музыку. Для исполнения этой вашей… такой необычной музыки ты сохранила собственный оркестр.

– Я ее обожаю, – упрямо ответила Мария.

– Да, это как раз и доказывает, что ты – шотландка, ведь для любого другого уха она звучит странно.

Позолоченные настольные часы начали отбивать одиннадцать ударов, отмечая каждый час отдельным колокольчиком.

– Вам это нравится? – спросила Мария.

– Очень! – Герцог стал внимательно рассматривать раскрашенный циферблат часов с черными цифрами на слоновой кости. У часов были маленькие золотые ножки, а на циферблате был изображен мечтательный лик Луны.

– Я подарила их сама себе, – призналась она. – Я не знаю, почему у меня такое пристрастие к всевозможным часам.

– Да, я помню удивительные часы с черепом, которые ты отдала своей – как ее зовут? – Марии.

– А, те часы. – Мария выглядела смущенной. – Они меня тогда покорили всеми этими звоночками внутри крошечного серебряного черепа, выгравированными знаками времени и символами вечности. А Мария Сетон… она тогда целиком отдалась религиозным обрядам и молитвам… Часы были такие маленькие, что их удобно брать с собой в часовню. Такую вещицу, вероятно, жаждал бы иметь любой монах.

– Предполагается, что монахи не должны жаждать. – Он улыбнулся, и большой шрам на его щеке, из-за которого его в народе прозвали Балафре, растянулся во всю длину.

– Но зато другие жаждут иметь вещи монахов, – сказала Мария. – Помните старого Гарри Английского – он просто выгнал монахов и забрал их имущество.

– Если мне позволено так сказать, ваша светлость, он по крайней мере действовал честно, в отличие от вашего отца, который подстрекал своих придворных и бастардов расправляться с аббатами богатых монастырей и забирать все, что они пожелают. Даже ваш брат Джеймс Стюарт содействует разграблению своего собственного монастыря – как он там называется – Сент-Эндрюса. А ведь кажется таким ханжой и таким степенным!

У герцога не было нужды прибегать к лицемерной щепетильности. Он встречался с Джеймсом дважды, и оба раза он ему не понравился.

– Ваш отец, – продолжал он, – фактически сделал всех своих бастардов приорами, обеспечив их благополучие за счет церкви. Разве не так? Джон Стюарт – настоятель Колдингема, Роберт Стюарт – Холируда, другой Джеймс – настоятель Мельроза и Келсо, а другой Роберт – Уайтхорна. Адам Стюарт – настоятель Чартерхауса в Перте. Настоящее семейство святых людей!

Слушая нападки на отца, Мария чувствовала, как внутри у нее все закипает от гнева.