Она не смела пошевелиться, стоя сгорбившись в холодной и покрытой сыростью каменной нише. Казалось, время остановилось. Затем постепенно она смогла разглядеть в восточном приделе, за высоким алтарем пять выделявшихся на фоне ночи высоких окон. Сначала они были едва различимы – мутные опаловые пятна во тьме; но постепенно каждый цвет и оттенок начал проясняться и становиться все отчетливее, пока наконец похожие на узкие, длинные панно из драгоценных камней цвета красного граната, желтых ноготков, синего сапфира, фиалок и зеленоватой морской волны, создающих изысканные картины, не засияли в лучах зари.

Монахи зашевелились, и послышалось позвякивание металла: это кадило наполняли ладаном. Густой, ароматный дым заклубился мягкими облаками вокруг алтаря, и послышалось пение: началась заутреня.

Глубокие, размеренные звуки песнопения устремились ввысь вместе с клубящимся ладаном. Солнце послало свой первый луч, словно пронзив оконное стекло пурпурным копьем. В нише близ высокого алтаря засияла Дева Мария, как только ее гипсового лика коснулись первые лучи света.

Мария чуть не упала в обморок от холода, возбуждения, красоты всего этого и от самовольности присутствия.

Она бывала на мессе в Стерлинге, в королевской часовне, но это происходило днем и казалось каким-то бесцветным; здесь же во всем ощущалась особая магия, словно перед ней приоткрывались врата в иной мир, который ошеломил ее и притягивал с такой силой, что она могла бы сразу раствориться в нем.

Пламенные краски, таинственный запах, глубокие, манящие, неземные голоса и сияющее лицо Девы потрясли ее взволнованную душу. Чувствуя себя во власти экстаза, Мария прижалась к стене и, закрыв глаза, отдалась этому ощущению. Так вот он, Бог, подумала она, и, беззвучно сползая по стене, отдала себя ему.

Позднее монахи обнаружили ее, распластавшуюся на полу нефа. Мария спала так глубоко, что они напугались, не лишилась ли она сознания, но, когда ее подняли, она открыла глаза и блаженно улыбнулась.

– Наступило время для следующего песнопения? – спросила она, и монахи облегченно вздохнули.

– Королева Шотландии, возможно, станет монахиней, ваше высочество, – заявили они королеве, возвращая дочь. – Подобно благословенной королеве, святой Маргарите, у нее, видимо, призвание к этому.

– У нее другое предназначение, – ответила королева-мать. Ее ночной сон подтвердил решение, принятое прошлой ночью. – Она должна выйти замуж и жить в этом мире.

– Нельзя игнорировать призыв Бога, – заметил брат Томас нарочито бодрым тоном. – Бог – ревнивый любовник, и Он с легкостью не примет отказа. Ведь если он избрал для себя кого-то, то уже никогда не смирится с отказом.

– Может быть, в конце жизни, когда ее земной долг будет исполнен, – ответила Мария де Гиз. Она находила этот разговор неприятным и бесцельным.

– Бог желает не остатков нашей жизни, а ее плодов, – настаивал брат Томас. – Однако, – продолжал он с вызывающим раздражение самодовольством, – известно, что Он может обратить нашу жизнь в жертвенность высшего порядка.

В трюмах французской галеры стояла удушающая жара и вонь давно не мытых человеческих тел. Гребцы часами сидели на веслах, но теперь, когда стало смеркаться, они знали, что их пытка скоро закончится, хотя и не надолго. Сегодня выпороли плетью только десятерых или дюжину из них, так как все работали напряженно, да и надсмотрщик был достаточно добросердечным для человека в этой роли.

– Впереди по курсу береговая линия близ Дамбартона, – объявил хозяин. – Завтра мы уже будем в гавани. Отдохнем несколько дней, а затем обратно во Францию.

– Здесь мы и возьмем на борт королеву? – тихо спросил высокий, мускулистый гребец. На его плечах были еще заметны следы заживающих рубцов от недавней порки.

– Да, и всех ее сопровождающих, – ответил хозяин. – В общей сложности пятьдесят – шестьдесят юных персон и их наставников.

– Ба! – воскликнул гребец. – Вот, значит, какие дела! Маленькая королева должна отправиться во Францию и до конца жизни пить сию чашу в наказание этой стране и на собственную погибель.

– А тебе-то что, Нокс? – спросил другой гребец. – Для нас это отдых, а нам только это надо. Я думал, что тебя это обрадует. Какая нам разница, кто там на палубе? Мы их все равно не видим.

– Мы можем их чувствовать, – произнес Нокс. – Их присутствие отравляет воздух.

– Эй, парень! Как ты можешь говорить так о королеве!

– Королева еще ребенок и наполовину француженка, а теперь и вовсе ей вобьют в голову нездоровые и вредные мысли. Нет, она – не моя королева!

Он вытянул свои искривленные руки. Уже год, как он был схвачен французами при нападении на Сент-Эндрюс; с тех пор он – гребец на галере. Был и руанский корабль, и довольно приятная урочная работа на реке Луаре, хотя ему никогда не позволяли подняться на палубу и полюбоваться сказочными замками. А последние несколько месяцев он служил на флоте, насчитывающем более сотни кораблей, которые французский король направил для решения двойной задачи: высадить войско на восточном берегу Шотландии, близ Лейта, сформировать там гарнизоны и разгромить англичан, а затем, обогнув северную оконечность Шотландии – какое же это было печальное плавание, никогда ни одна галера не пыталась совершить подобное путешествие, – высадиться на западном берегу страны. Там, в крепости Дамбартон-Касл, примостившейся на скалистых высотах Ферт-оф-Клайда, и находилась теперь маленькая королева в ожидании отправки во Францию.

Джон Нокс чуть не расплакался, когда еще раньше увидел через малюсенькие бортовые отверстия свою родную землю. А увидев проплывавшие мимо шпили замка Сент-Эндрюс, он испытал настоящие танталовы муки.

– Когда-нибудь я снова буду там читать проповеди, – заявил он торжественно.

– Конечно, будете, – пробормотал сидящий рядом с ним убийца и вор, которого Нокс совершенно безуспешно пытался обратить в истинную веру.

Теперь через отверстие он мог видеть огромный валун – Дамбартон, – так он выглядел издали, – и малюсенький замок, прилепившийся у него на вершине.

Она ждет там наверху, подумал он. Это малое дитя, введенное в заблуждение и отравленное мерзостью папизма. А затем ее окунут, как Ахиллеса в Стикс, в реку фривольности и фальши, каковой является Франция. Это погубит ее характер и дурно повлияет на ее воспитание. Нет, не так надо служить Шотландии. Совсем не так, думал он.

Наступил момент разлуки. В состоянии полного возбуждения от всех этих поспешных уроков французского, выбора шотландских пони в подарок детям французского короля, примерок одежды и прощальных банкетов пятилетняя Мария еще не осознавала, что отправляется в путь без матери.

Они никогда прежде не расставались. Теперь, глядя на трепещущие на резком ветру корабельные вымпелы, на сверкающие в лучах солнца воды Ферта, на готовых подняться на борт множество лордов и леди, она внезапно испугалась и прижалась к матери.

– Я не могу ехать без тебя, – сказала она, и слезы застлали ее глаза. – Я не могу, не могу!

Мария де Гиз, подавляя подкативший к горлу комок, молила Деву Марию дать ей силы скрыть свое отчаяние.

– Мое драгоценное дитя, не плачь. Я приеду, как только смогу. Здесь есть еще дела, требующие моего присутствия. Моя дорогая, как только я обеспечу тебе королевскую власть и буду уверена, что никто никогда не отнимает у тебя Шотландию, я приеду во Францию.

– А скоро?

– Это зависит от англичан, от того, сколь долго они будут сражаться! – Она попыталась шутить. – А теперь, моя дорогая, вытри глазки, – сказала мать и передала Марии кружевной платок. – Вот так, моя чудесная девочка.

Она смотрела в глаза дочери, стараясь их запомнить и навечно запечатлеть где-то в глубине своего сознания.

– Ты едешь к тем, кто любит тебя, – промолвила она. – Маленький дофин, он младше тебя и не такой крепкий; он мечтает о подружке. Ты, наверное, будешь той, о ком он молится. И ты познаешь, мой ангел, что исполнить чью-то мольбу – это то же самое, что увидеть сбывшейся свою собственную. – Она обняла дочь. – Да хранит тебя Бог, да поддержит тебя Дева Мария!