– Вернемся к личности Нокса, – предложил герцог. – Правда, в Женеве он в безопасности, прячется за спиной Кальвина[8], но, как только он выйдет из укрытия, я позабочусь о том, чтобы он смолк навсегда. Странно, что Кальвин укрывает его, Кальвин и его люди выступают за послушание правителям.

– Все это лишь означает, что он достаточно хитер и хочет заставить других драться вместо него самого. Эти кальвинисты-негодяи просочились во Францию, они – повсюду, прокрадываются на свои еретические сборища под покровом ночи. «Ночные призраки», мы называем их гугенотами[9]. Кальвин посылает им книги и проповедников. Он не покупает им лишь мушкеты и пушки. Во всяком случае – пока.

– Я уничтожу их, пока не настало их царствие, – заявил герцог. – Они не смогут пустить здесь свои корни.

– Они уже пустили их, но пока еще не очень глубоко, – заметил кардинал. – Мы должны вырвать их и вышвырнуть вон.

– После того как англичане будут побеждены, – уточнил герцог.

– Нокс не останется в Женеве, – внезапно вступила в разговор Мария. – Он вернется в Шотландию и там будет вредить моей матери.

– Это верно. Он написал ей крайне злобное письмо, – согласился кардинал. – Мне привелось увидеть его копию. Магистр Нокс не пользуется шифром и все, что пишет, публикует. – Он передал ей печатный текст под заголовком, набранным жирным шрифтом: «Письмо регенту Шотландии».

Мария начала читать его, и ее лицо отражало все нарастающее негодование. «Я убежден, – говорилось в письме, – что захваченная Вами власть – всего лишь временная и непрочная, поскольку Вы владеете ею только с разрешения других». Мария сердито встряхнула головой:

– Он имеет в виду меня! Он считает, что она получила власть от меня!

«…Не в укор судьбе, – продолжала она читать далее, – сначала у Вас были отняты всего за шесть часов Ваши два сына, а потом насильственно был лишен (ведь это так!) жизни и чести Ваш муж, а вместе с ним исчезли и память о его имени, и порядок престолонаследия, и королевское достоинство.

Хотя в некоторых странах злоупотребление узурпированной властью или, точнее, тирания допустила женщин к наследованию чести отцов, слава их неизбежно переходит ко двору чужого человека. Итак, я утверждаю, что вместе с ним были похоронены его имя, порядок престолонаследия и королевское достоинство; и если Вы не замечаете крайнего недовольства и гнева Божия, угрожающего Вам и остальным чадам дома Вашего тем же бедствием, то Вы даже еще упрямее, чем я мог бы предположить.

Возможно, Вами подчас овладевают сомнения, какие же такие преступления совершил Ваш муж, Вы и королевство, за которые Господь должен был так сурово Вас наказать. Я отвечаю: за поддержку и защиту самого ужасного идолопоклонства».

– Да, он сравнивает нас с Ахавом[10]и всеми злодеями Израиля, – заметил кардинал. – Вам нет нужды читать все это: это совершенно безудержная болтовня. Он никогда не может остановиться и считает, что может повторяться двадцать восемь раз.

Мария продолжала читать, не в силах оторваться от письма и этих злобных и бранных слов: «…Исполненные страха и неверия, и отвратительные убийцы, и развратники, и колдуны, и идолопоклонники, и все лжецы…»

– Это о всех нас, моя дорогая, – заметил кардинал слегка насмешливым тоном.

«…Им суждено оказаться в полыхающем пламени озера, источающего серные пары, и это будет вторая смерть». Мария содрогнулась.

– Мне следует вам кое-что сообщить, – обратился к ней кардинал. Его лицо, пожалуй, впервые за этот день стало серьезным. – Я хочу, чтобы вы услышали об этом от кого-либо другого, а не от своей французской семьи, – подчеркнул он. Встряхивая своей светлой бородкой, он произнес: – Ваш брат Джеймс, прибывающий для участия в вашей свадьбе, присоединился к ним. Он стал протестантом, последователем Нокса. – Кардинал медленно, тяжело чеканил слова, одно за другим, будто проворачивал коленчатый вал: – Он – один из них.

Проснувшись, Мария слушала негромкие звуки птичьей возни. Петь им было еще слишком рано, небо окутывала ночная тьма, но она не могла спать.

«Это моя последняя ночь перед замужеством», – думала она. Означает ли это, что завтра ночью она и Франциск будут в постели вместе? Она знала, что это должно быть так, что это – часть церемонии. Но когда они бывали наедине?..

«Франциск целовал меня, но только делал это точно так же, как дядя Балафре и дядя кардинал, или как я и другие Марии целуем друг друга, говоря при этом: „Добрый день!“ или „До свидания!“ – совершенно точно так же. А что же должно произойти завтра? Я знаю, что мужчины обладают нужными знаниями и опытом, но Франциск еще не мужчина».

Она вздохнула и повернулась на другой бок. Под легким покрывалом ей было так хорошо и уютно в апрельской предрассветной прохладе.

Франциск был невысокого роста и едва доставал ее плеча. Кроме того, он никогда не чувствовал себя здоровым. Его мучали кашель, приступы лихорадки; у него было одутловатое лицо. Склонный к нытью, он в то же время был сварлив и придирчив. Единственным человеком, которого он, видимо, считал другом, а не врагом, была Мария, предназначенная судьбой стать его опорой и защитницей. Только при виде ее лицо его озарялось улыбкой, и только ей он давал свои игрушки. Всеми же остальными он апатично командовал. «Бедный Франциск, – думала Мария. – Как я хочу, чтобы он вырос сильным!»

Но ее мысли не простирались так далеко, как следовало бы в этом случае: если бы Франциск был нормальным четырнадцатилетним подростком с раздающимися вширь плечами и грубеющим голосом, если бы он заглядывался на женщин, будущее предстоящего замужества было бы совсем иным.

За окнами уже звучал хор птичьих голосов, и сами окна стали заметно вырисовываться на фоне бледно-пурпурного неба. Белесые рамы, остроконечные арки походили на церковные окна; да это и впрямь был старый монастырь, ставший теперь дворцом архиепископа Парижского. За окнами виднелись ветви деревьев, только-только начинавшие покрываться зелеными листочками. Нашедшие там приют птицы щебетали все громче. Мария погрузилась в сон, птичье пение ее успокаивало. Ей грезился мужчина, рожденный ее воображением, притаившийся среди ветвей. У него было темное лицо – или оно было просто намазано сажей? Он улыбался, и белизна зубов сверкала на фоне скрытого тенью лица. Затем он начал двигаться, и его грация и сила делали его похожим на некое таинственное существо, более, а может быть, менее высокого порядка, чем простой смертный, а возможно даже – на какое-то животное.

Он молча кивнул ей, как бы подавая знак. Или, скорее, она почувствовала желание подняться и следовать за ним, покинуть это безопасное убежище с каменным полом и защищающими ее окнами, выйти наружу и оказаться рядом с ним на качающейся ветви. Подойдя к открытому окну, она ощутила порывы холодного ветра и увидела сверкающую зеленую дымку, создаваемую лучами поднимающегося солнца, которые пробивались сквозь зелень прозрачных и нежных молодых листочков. Свет солнца за его спиной образовал ореол вокруг его головы, мешавший ей рассмотреть его лицо.

Внезапно Мария проснулась. Покрывала соскользнули на пол. Приснившийся ей во сне прохладный ветерок объяснялся всего лишь упавшим одеялом. Солнце еще только вставало; его лучи светили сквозь пока еще голые ветви. Она поднялась и, выглянув в окно, увидела прямо под своим окном черный сук, достаточно прочный, чтобы выдержать человека, но там никого не было…

У нее осталось чувство недоумения и беспокойства. «Мне следует снова лечь в кровать, снова заснуть, а затем проснуться, – подумала она. – Но уже поздно. Скоро придут меня одевать».

Подвенечное платье и мантия висели на деревянной подставке в дальнем углу комнаты, в которой она по собственному настоянию эту ночь спала одна. Она подошла ближе и стала рассматривать свой наряд. Платье было вызывающе белым, таким, как она желала. Когда она вызвала придворного портного Балтазара и описала ему, какое платье она хочет, он тоже запротестовал: