Протестанты опубликовали воззвание «Нищие взывают», в котором монахам предписывалось передать к двенадцатому мая все имущество монастырей беднякам. Мария со своей стороны приказала всем проповедникам-еретикам к Пасхе вернуться в лоно католической церкви. В Шотландии, как и повсюду, четко определилось противостояние двух лагерей, готовых к сражению.

В это время Мария, послушно следуя приказу свекра, явилась в трауре на трапезу по поводу кончины Марии Тюдор. При ее появлении герольды закричали: «Расступитесь! Дорогу! Дорогу королеве Англии!» А как только она вошла в трапезную залу, все хором приветствовали ее: «Да здравствует королева Англии!» Едва она села за стол, ей подали кушанья на королевском серебре со свежевыгравированным гербом, четвертую часть которого занимало – наряду с гербами Франции и Шотландии – изображение английского герба.

Мария надеялась, что кузина Елизавета не обратит на это внимания. Или, старалась уверить себя Мария, если и вправду все эти пустые жесты не имеют никакого значения, то она, как новая королева Англии, безусловно, отнесется к ним с пониманием.

В церкви стоял оглушительный грохот, и разбивавшиеся о каменный пол стекла издавали пронзительный звук – почти как живые существа, подумал Джон Нокс. Да, живые существа, ни за что не желавшие расставаться с душой, но душа эта была злом. Это был дух идолопоклонства, демон, преследовавший род людской с того самого первого мгновения, как Господь вступил с людьми в договор еще во времена Моисея – нет, Авраама. Об этом ясно и подробно говорится в первой и второй заповедях.

«И не будет у тебя другого Бога, кроме Меня. Ты не сотворишь себе ни образа, ни подобия того, что есть на небесах или под землей или в подземных водах; ты не будешь поклоняться или служить им».

Можно ли выразить все это яснее? Но ответом израильтян стал Золотой Телец, а вот это наш ответ, подумал он, пнув ногой разбитую голову статуи Непорочной Девы, валявшуюся в нескольких футах от торса. Мы понаделали идолов и молились: девственницам, святым и красивым застекленным картинкам, дабы заманивать людей, побуждать их мечтать и ублажать себя в доме Божьем, будто на воскресном празднике.

Толпа накинула веревку на каменные плечи стоявшей в нише статуи святого Петра, стараясь стащить ее вниз. Они вопили и смеялись, когда статуя грохнулась на пол и разбилась на куски. За ней последовала статуя святого Андрея, опрокинутого из соседней ниши под еще более восторженные вопли. В воздух поднялись клубы пыли…

– Берегитесь осколков стекла! – крикнул Нокс, и они повернулись к нему, словно послушные дети.

Осколки валялись повсюду, и действительно легко было пропороть ступню или порезать лицо. Если бы кто-нибудь поранился, он чувствовал бы себя ответственным за это.

Но толпа действовала, уже повинуясь своим законам: люди чуть ли не закусывали на поверженных статуях и руинах церкви. Как же буквально они поняли слова его проповеди об идолах, прочитанной два дня назад здесь, в Перте. Как они жаждали реформ и действий! Кальвин, наверное, был бы горд за него?

При мысли о Кальвине и Женеве его охватило острое чувство ностальгии. «Как было бы хорошо остаться там, учиться у Кальвина, испытывая радость жизни в городе, полностью посвященном Богу, очищенном от идолопоклонства и населенном живущими святыми. Я был бы самым незначительным среди них, – размышлял Нокс. – Всего лишь учеником Кальвина и Фареля. Пока еще учеником. Это было бы подобно первой Пятидесятнице в Иерусалиме, когда Святой Дух снизошел на учеников. Быть там, участвовать во всем этом! Почти рай!»

«Но даже в этом таится опасность – как бы не превратить в идола и Женеву, – подумал он в отчаянии. – Дьявол обращает против нас даже самое лучшее, что есть в нас, используя наши слабости. Он использует мою жажду праведности, порядка и свободы, дабы заманить меня в ловушку. Если бы я остался в Женеве, то повернулся бы спиной к моей собственной стране вместо того, чтобы помочь ей освободиться от засилья чужестранцев».

– Мастер Нокс! – Они жестами подзывали его подойти.

Осторожно ступая по заваленному камнями и битым стеклом полу, он миновал неф. Толпа, вооруженная деревянными молотками и железными прутьями, стояла наготове перед украшенной искусной резьбой перегородкой, отделявшей алтарь от остального пространства церкви.

– Благослови наш первый удар! – потребовали они.

Ему не понравился папистский привкус этих слов.

– Разве я епископ? – обратился он к ним. – Может быть, окропить все эти вещи святой водой или воскурить фимиам и пробормотать заклинание над ними? Ну нет! Любая вещь – либо она Божья, либо нет.

Теперь они замолкли. Они были в его руках, он мог повелевать и управлять ими.

– Я утверждаю, что этот алтарь не Божий! – проревел он. – Это мерзость! А что такое месса, как не суеверное языческое действо, столь тайное и богохульное, что прихожанам не разрешается даже взглянуть на него? – Он простер руки, воскликнув: – Долой этот хлам! Уничтожьте его! Пусть не останется камня на камне!

Зачинщики начали орудовать дубинками, палками, опрокидывая постройки и проламывая дыры в изящной кружевной резьбе.

– Пусть дневной свет проникнет в эту темную пещеру зла и суеверия! Откройте ее для людей! – завопил он, и его крик перекрывал весь этот грохот и вакханалию разрушения.

Накричавшись в своих проповедях и наглотавшись каменной пыли, Нокс почувствовал в ту ночь, что сорвал голос. Ему пришлось отдаться в руки своей супруги Марджори; она приготовила питье из целебных трав и меда и заставила его медленно, маленькими глотками пить это зелье. Ему понравился вкус напитка, но Кальвин учил его остерегаться подобных ловушек; ведь еда и питье должны служить лишь естественному утолению голода и жажды, а не быть источником удовольствия. Чтобы избежать соблазна выпить еще сладкого, теплого поссета, а также побыть в сладостной близости к молодой жене, он заставил себя послушать доклад Патрика, лорда Рутвена. Этот человек уже сам по себе производил настолько отталкивающее впечатление, – даже если он привез более приятные вести, – он вполне мог отвлечь от мыслей о Марджори и о приятном напитке. Грубый, дикий, он, как поговаривали, был к тому же колдуном.

– Королева-регентша поклялась ввести французские войска, дабы разгромить нас, – доложил лорд. – Эта новость получена из Эдинбурга. – Он тряхнул всклокоченной головой и погладил свой палаш, двуручный меч пятифутовой длины, который он повсюду носил с собой. – Мы ей устроим такой завтрак, ей, со всеми ее лягушками: разделаем их, насадим на вертел и подадим к обеду, как они это делают в своей любимой Франции.

– Прошу вас… – поморщился Нокс. Мысль о еде, приготовленной из лягушек, казалась ему отвратительной. – Сколь многочисленны их войска? – спросил он шепотом.

– Две тысячи или около этого. Не беспокойтесь, мы выстоим. «Если Бог за нас, кто против нас?» – с гордостью процитировал он Священное Писание.

Нокс улыбнулся. «Чтобы этот неотесанный лорд-воин, едва умеющий читать, помнил наизусть Священное Писание! Ах, Кальвин, если бы только он мог разделить со мной эту минуту!» – подумал он.

– Истинно так, – сказал он мягко. – Но даже Господу помогает хорошее боевое оснащение. Вспомните завоевание Ханаана. «Господь был с Иудой, и он овладел горою. Но жителей долины не мог прогнать, потому что у них были железные колесницы»[13].

Нокс тотчас же пожалел, что сказал это, так как у Рутвена вытянулось лицо. «Не во вред ли я использовал свои познания? – подумал он. – Только запугал своего брата вместо проявления любви к нему. Как же трудно учесть все! Каждый шаг может привести к грехопадению. А гордыня подстерегает нас повсюду».

– Здесь Ветхий Завет не имеет широкого распространения, – заметил он. – Мы интенсивно изучали его в Женеве. Но вы увидите, что скоро перевод Библии появится в каждой церкви и проповеди станут свободными. – Острая боль перехватила Ноксу горло. Он замолк и закашлялся, затем сказал: – Но вернемся к нашему делу. Нам необходимо будет оружие для сражений с королевой и ее иностранным войском.