Она начала хихикать, и стоявшая рядом Ласти спросила:

– Что это тебя так рассмешило?

– Граф Хантли похож на петуха, – ответила Мария, и Ласти тоже рассмеялась, а за ними и все дети.

Затем вышел человек с величественными манерами, выглядевший действительно знатной персоной. Хотя таковой он не был: это был Ричард Мейтленд из Леттингтона, один из личных советников Марии де Гиз. Он был простым землевладельцем, юристом и сочинителем стихов, которые писал для собственного удовольствия. Рядом с ним был молодой человек довольно приятной наружности, которого он представил как своего сына Уильяма.

– Он учится здесь, во Франции, и я пользуюсь этой возможностью, чтобы представить его вам, – обратился он к Марии де Гиз. – Когда он вернется на родину, то будет готов служить вам.

Мария де Гиз лишь небрежно кивнула, а Фламина прошептала Марии:

– Он такой красивый!

Мария гадала, уж не притворяется ли Фламина, будто интересуется подобными вещами, и не хочет ли этим просто показать, что ее не волнует ситуация, в которой оказалась ее мать. На самом деле Уильям Мейтленд был нисколько не привлекательнее многих находившихся там мужчин, но Мария кивнула в знак согласия.

Здесь присутствовали и более дальние родственники Марии – Стюарты из Леннокса: выразить почтение прибыли Джон, сеньор д’Обиньи, и некоторые кузены. Эта ветвь Стюартов восходила к шотландским предкам, которые прибыли во Францию сто пятьдесят лет назад и стали теперь почти совсем настоящими французами: они приняли даже французское написание своих имен. Она вспомнила как Роб сказал, что связь между Францией и Шотландией уходит корнями в далекое прошлое.

Мужчинам были предложены освежающие напитки, а дети отдыхали в тени больших деревьев на расстеленных на земле одеялах. Мужчины помоложе, в том числе и король, ушли играть до сумерек в теннис.

Когда Мария проснулась, то увидела, что слуги устанавливают под деревьями обеденные столы. Они накрыли их тонкими льняными скатертями, и кроме свечей, расставленных примерно через каждые пять футов, на ветвях деревьев были развешаны гирлянды фонариков.

Наступили сумерки, и небо окрасилось в синевато-пурпурные тона. Тени вокруг деревьев, стогов сена и видневшихся вдали заборов напоминали небольшие синие озерки. С дальнего конца поля доносился ласковый, теплый ветерок; от его нежных прикосновений шелестели и шептались листья деревьев. Затем появились светлячки – огонек здесь, краткая вспышка света там, – и Мария увидела движущуюся по полю по направлению к банкетным столам процессию людей со свечами в руках. Краски заката играли на их одеждах. Слышался их веселый смех. Впереди шли музыканты, игравшие на старинных флейтах и лютнях. Они были похожи на фигуры с выцветшего гобелена, и даже музыка звучала как-то приглушенно. Вот они наконец приблизились и обрели реальные черты нарядной и шумной толпы: король, переодевшийся в бархатный наряд и раскрасневшийся после игры в теннис; королева, сверкающая драгоценными украшениями, которые совсем не выглядели странно на этом фоне и под открытым небом, а даже напротив, придавали какую-то особенную торжественность всему происходящему; Диана, вновь переодевшаяся теперь уже в сверкающее платье из тонкой, как паутина, ткани; мать Марии в зеленом, модно расшитом шелковом платье со шкатулкой в руках, обтянутой бархатом и изукрашенной серебром.

Всех рассадили за столами. Музыканты продолжали играть. Совсем стемнело, и мерцали лишь свечи, фонарики и светлячки; мягкий, призрачный свет окутывал собравшихся здесь французов и шотландцев, родственников и друзей Марии; и всех их она любила неистовой, вздымавшейся в ее душе, словно морская волна, любовью. Во Франции, среди всех этих людей, собравшихся вместе под сенью деревьев этой благодатной ночью, она чувствовала себя всеми любимой и надежно защищенной.

В конце ужина, когда Мария де Гиз должна была произнести прощальную речь, она открыла шкатулку, и Мария увидела в ней что-то красное и сверкающее.

– Это сокровище я оставляю на хранение королю и королеве вместе с другим сокровищем – моей дочерью. – Эта драгоценность принадлежала ее бабушке, Маргарите Тюдор. Она была подарена ей по случаю бракосочетания с Яковом IV. – Мое сокровенное желание состоит в том, чтобы она была вручена королеве Марии в день ее бракосочетания с дофином Франциском. Прошу вас, примите сокровище и храните его до поры. – Она церемонно вручила шкатулку Генриху II.

Он уставился на заключенное в шкатулке сокровище, и в его обычно равнодушном взгляде отразилось волнение.

– Бог мой! Какая она огромная! – Пораженный, он вынул украшение из шкатулки и представил на общее обозрение. Это была брошь в форме английской буквы «Н», усыпанная рубинами и бриллиантами.

– Вот поэтому она и называется «Великий Гарри[5]», – заметила Мария де Гиз. – Храните ее как следует.

Ужин закончился за полночь. Однако компания решила отправиться на охоту с факелами. Лошади и свора собак для охоты на красного оленя в поросшей вереском окрестной степи были уже наготове. Детей на охоту не взяли, и они стояли, наблюдая, как веселый шум и огни факелов постепенно тают в темноте.

Уже засыпая, дети изредка слышали доносившийся откуда-то издалека лай собак.

Отбывая в том же месяце обратно в Шотландию, Мария крепко обняла Марию и обещала скоро вернуться.

– Приезжай скорее, – сказала Мария, стараясь не расплакаться. Это было бы так неуместно в присутствии множества людей!

– Приеду, как только смогу, – ответила мать. – Но в мыслях своих я каждую минуту буду с тобой.

– Я люблю тебя, дорогая маман, – прошептала Мария, но в это время подошел король Генрих, и ее мать уже не услышала этих произнесенных шепотом слов.

Годы спустя, когда она вспоминала это время, Марии казалось – хотя на самом деле это было не так, – что во Франции, где она выросла, круглый год лето. Воздух свеж и ласков, насыщен ароматом луговых цветов, созревающих слив и абрикосов. Сумерки – медленно угасающие, молочно-туманные, теплые; в меркнущем свете, когда зажигаются фонари, камни дворцовых стен начинали светиться. Огромные, бледные, с бархатистыми крыльями ночные бабочки залетали в открытые окна и кружили вокруг белых восковых свечей в подсвечниках.

Цветом Франции был белый: в водах, заполнявших дворцовый ров, плавали белые лебеди; камень, добывавшийся в бассейне Луары и использовавшийся для строительства дворцов, имел удивительное свойство – с годами обретать еще более яркую белизну; большие белые камины украшались позолоченными королевскими гербами с изображением саламандр и дикобразов. Придворные дамы умывались молоком ослиц, и повзрослевшая Мария следовала их примеру; королевский символ Франции – белая лилия.

На Пасху, на первом церковном причастии, на Марии было ослепительно-белоснежное платье; ее каштановые с рыжим оттенком волосы украшала диадема с лилиями; а в руках она держала четки из слоновой кости, подарок бабушки де Гиз. Когда ей исполнилось двенадцать лет, после продолжительной подготовки со своим исповедником, отцом Мамро, Мария не могла дождаться церемонии первого церковного причастия. И вот наконец ее дядя, кардинал, объявил, что она вполне готова к этой церемонии.

«Самый счастливый день в моей жизни, – писала она той ночью в своем дневнике и в письме к матери в Шотландию. – Дорогая мамочка, наконец я становлюсь истинной дочерью церкви… – Она закрыла глаза и вновь представила себе у алтаря лилии Мадонны с раскрывшимися венчиками, будто готовыми пропеть аллилую, толстые мерцающие пасхальные свечи безупречной белизны и нежную улыбку на лице Девы. – Сегодня я заглянула в рай».

А здесь, на земле, во Франции все купалось в роскоши. Взрослея, она все больше и больше осознавала это. Для услаждения вкуса и аппетита придворных к столу подавали паштет из форели с земляникой из Сомюра и дыни, когда-то впервые посаженные неаполитанскими садоводами в бассейне Луары; пирожные из Тура и аннонвильское вино, отличавшееся тончайшим букетом. Обоняние ублажал чудесный запах духов – плод благих трудов итальянских парфюмеров Екатерины Медичи, извлекавших пьянящие ароматы из полевых цветов Прованса. Духами орошали запястья, шею, перчатки и пелерины. Запахи гиацинта, жасмина и сирени стояли во всех комнатах дворца. Умащенная мазями кожа ощущала ласковое прикосновение шелка, бархата, меха и перчаток из мягчайшей оленьей кожи. В конце дня тело утопало в подушках, набитых гусиным пухом; зимой же новые германские изразцовые печи, установленные в Фонтенбло, обеспечивали центральное отопление.