Глаз постоянно ласкала красота предметов обихода и весь антураж: хрустальное зеркало, декорированное бархатными и шелковыми лентами, пуговицы с вставленными в них драгоценными камнями, картины Леонардо да Винчи; нависающая над струящимися водами реки Шер длинная дворцовая галерея, пол который выложен наподобие шахмат черными и белыми мраморными плитами; отражение фейерверков в водах реки.

Слух услаждали пение ручных канареек, лай охотничьих собак в королевских псарнях, не имеющих себе равных; плеск и журчание воды в фонтанах и искусно устроенных водоемах, и надо всем этим мелодичное звучание изысканной французской речи; остроумные беседы, чтение стихов, в которых поэты воспевали часто с меланхолическим рефреном бренность всего сущего, этот аристократический мир мечты, в котором они обитали.

Но Марии и ее компаньонам все это казалось вечным, навсегда данным, а сентенции поэтов – чистейшей литературной условностью. Были, конечно, и кое-какие перемены: королевская семья продолжала множиться, и в детской детей становилось все больше и больше. Екатерина Медичи начала тучнеть, и талия исчезала уже не только во время беременности. Диана де Пуатье, эта не подвластная времени дама, хотя внешне и не менялась, но тем не менее и она занялась эскизом для собственного склепа, который по ее замыслу должен был быть сооружен из белого мрамора (а из чего же еще?).

Однажды в полдень Мария, находясь в покоях графини, наблюдала, как Диана, сидя за туалетным столиком, перебирала свои духи и щетки для волос в серебряной оправе. Прямая, как всегда, осанка, серебристые, еще густые волосы зачесаны наверх и схвачены бриллиантовой заколкой. Но на ее лице в эту минуту расслабления отражалась печаль. Внезапно она повернулась к Марии и сказала:

– Вы будете красивее меня. – Мария начала возражать, но графиня оборвала ее: – Пожалуйста, не возражайте, я знаю, что говорю. Так будет, и примите это как должное. Я горжусь, что вы будете моей преемницей, и рада передать вам эту миссию.

Мария смутилась, ей было неловко. Уж не страдает ли Диана смертельной болезнью? Не выражает ли она свою последнюю волю?

– Мне пятьдесят пять. Разве уже не пора? Я правила достаточно долго, будучи в расцвете красоты. Но это – тяжелое бремя. Теперь вам нести его! – Она жестом указала на свой портрет с обнаженным бюстом. – Вы не шокированы? Вы никогда не стали бы позировать в таком виде?

– Нет, мадам, – ответила Мария тихим голосом, но не утерпела, чтобы не спросить: – А когда был написан этот портрет?

– Всего несколько лет назад, а вот теперь вы шокированы! Но не надо. Художники щедры; не только Бог может создать нечто из ничего! Наши придворные художники тоже способны на это.

Марии всегда нравилось наблюдать за тем, как графиня двигается, говорит.

– Вы с вашей красотой будете править вечно, – сказала она. – И это не та должность, с которой можно уйти в отставку, как, например, с должности лорда-канцлера или королевского казначея.

– Увы, это так. Торопитесь и вырастайте, тогда вы сможете заменить меня. Время будет работать на вас и против меня.

Двое старших дядьев Марии все больше укрепляли свое положение и власть. Дядя-кардинал смог расширить сферу своего влияния, а дядя Балафре, отвоевав Мец у римского императора Карла V, воевавшего против Франции, стал блистательным военным героем. В Шотландии Мария добилась назначения ее матери регентом, и шотландцы продолжали предпринимать попытки выдворить англичан из страны. В Англии скончался Эдуард VI, и его трон унаследовала сводная сестра, Мария Тюдор, ярая католичка. За считаные месяцы она сделала Англию вновь католической страной и вышла замуж за испанского короля Филиппа II. Для Франции это было катастрофой, так как возникла угроза объединения против нее Англии и Испании. Но это означало также, что Шотландия в силу своего географического положения стала для Франции очень важным союзником.

В одиннадцать лет Мария получила свой собственный двор, и, когда пришло время, она с радостью покинула королевскую детскую, которая была теперь перенаселена. Теперь там было шестеро детей Валуа. Мария все больше ощущала на себе неотступный контроль, которому Екатерина Медичи подвергала всех детей, и, избавившись от него, испытывала облегчение.

Королева все более подпадала под влияние различных предсказателей судьбы и астрономов, особенно одного, по имени Нострадамус. Она распорядилась пригласить его, чтобы он предсказал судьбу ее детям. Увидев Марию, он сказал: «Я вижу кровь вокруг этой светлой головки!», что вызвало у Марии раздражение и подавленность от мысли, что предсказание может сбыться. Обеспокоенность словами астролога, который всего лишь исполнил свою обязанность, передалась и Екатерине, которой следовало бы проявить больше такта.

При дворе Марии остались четыре Марии, Джон Эрскин, отец Мамро, мадам Ралле и доктор Бургуэн. Марии нравился доктор. Он был очень молод, только что окончил учебу в Падуе. При ней все еще состоял оркестр шотландских музыкантов, она любила слушать музыку своей родины, хотя французы подсмеивались над ней по этой причине. Между собой шотландцы иногда говорили на родном языке.

Оставаясь наедине с собой, Мария смотрелась в зеркало, размышляя над словами Дианы. Она красива? Станет ли она еще выше ростом? Когда ее тело станет женственным, будет ли она грациозной и приятной? Становясь женщинами – это она знала, – девочки очень меняются. Она надеялась – если это не свидетельствовало о ее слишком большом тщеславии, от чего ее предостерегал отец Мамро, – что будет незаурядной.

К четырнадцати годам образ Марии стал предметом вдохновения для поэтов. Они воспевали ее в стихах как идеал красоты всех времен. Мария старалась помнить предостережения Дианы, что красота – это бремя, но не могла не испытывать удовольствия от таких слов, так как они отвечали ее тайным мыслям.

Придворный историк, Брантом, писал: «В пятнадцать лет красота ее начала сиять, подобно солнцу на полуденном небосводе». Он воспевал ее руки «такой прекрасной формы, с какой не могли соперничать даже руки самой Авроры».

Пьер де Ронсар, первый поэт группы, называвшейся «Плеядой», по имени созвездия из семи звезд, излил свои чувства в словах: «О, прекрасная и блещущая красотой еще больше, чем прекрасная и пленительная Аврора».

Его собрат по «Плеяде», поэт Жоашен дю Белле писал: «О, эта Ваша красота – слияние природы и искусства и воплощение прекрасного начала в этом мире…»

И далее: «Преданья говорят, что Геркулес своим глаголом мог сковать людей тройной стальной цепью. Ее же взгляд магического свойства всех тех, на ком был остановлен, превращал в ее рабов без ощущенья плена».

Художник Франсуа Клуэ писал ее портреты, жалуясь, что она, будучи бабочкой или неким иным живым созданием природы, не могла спокойно позировать, и поэтому ему не удавалось уловить и передать ее очарование. Он сделал с нее миниатюру на фоне драгоценных камней: она была изображена на сапфирово-голубом фоне, в розовом платье, но сама она, как ему казалось, получилась какой-то застывшей и манерной, не такой, какой была в жизни. Миниатюра не говорила ее голосом, очень мягким и приятным, как это бывает обычно с подлинным произведением искусства; не смог он передать и нежные оттенки ее кожи; пытаясь передать их полупрозрачное свечение, он добился лишь того, что облик ее получился тусклым.

Только в бронзовом бюсте скульптору Джакомо Понцио удалось схватить ее позу и осанку, изысканный поворот ее тонкой шеи и свойственную ей манеру держать голову. Она позировала скульптору как бы в дневной полудреме, обратив взор в глубины своего внутреннего мира, и художнику удалось уловить в нем беззаботную щедрость юности, которая думает, что у нее в запасе еще тысяча «завтра», и потому в мечтах уносится прочь от «сегодня». Ее волосы забраны наверх в локоны, миндалевидные глаза выражают безмятежность, а маленький рот трогает лишь чуть заметная, почти меланхолическая улыбка, без которой скульптура смотрелась бы какой-то отрешенной.