Опекуны обеих сторон, ведущих эти переговоры, принимали в расчет и вероятность последствий смерти опекаемого той или другой стороны. И это, подумал герцог, убедительный пример цинизма взрослых, да и вообще любого цинизма.

В толпе раздавались приветственные возгласы. Наступило время, когда, по обычаю, полагалось одаривать собравшихся.

Герцог похлопал в ладоши, требуя внимания, и приказал своим людям начать разбрасывать золотые и серебряные монеты: дукаты, пистоли, полкроны, тестоны, дузэны. Толпа ревела и бесновалась под низвергавшимися на нее, словно апрельский дождь, монетами.

Были устроены два банкета, а затем два бала. Первые – во дворце архиепископа, второй – в старой ратуше, а также шествие по улицам Парижа. Дофин ехал верхом на боевом коне, покрытом попоной, сверкавшей золотом и серебром. Марию несли на открытых носилках, выстланных такой же сверкающей тканью. Толпа напирала, стремясь приблизиться к ней и рассмотреть ее лицо и платье. Но лицо ее не выдавало никаких других чувств, кроме благожелательного и вежливого любопытства по отношению к своим подданным.

После второго банкета, где был сервирован тот же черный мраморный стол, за которым много лет назад Генрих VIII принимал гостей по поводу коронации; после танцев, парада масок и пышных представлений с участием лошадей в золотых и серебряных попонах, впряженных в украшенные драгоценными камнями коляски, и сказочных лодок, скользивших под поднятыми серебряными парусами по полу бального зала, факелы наконец были погашены. Померкло отражавшееся в их пламени сверкание тысяч драгоценностей, украшавших грудь, уши, шею и прически знатных дам. Наступила ночь, и гости, один за другим, пересекали мост над плещущейся Сеной и исчезали во тьме, унося с собой тянущийся за ними шлейф благоухающих духов, смеха, музыки и пения. Свет луны играл на усыпанных белыми цветами деревьях в дворцовом саду.

Мария и дофин в сопровождении экскорта направились к королевской опочивальне, где им предстояло провести эту ночь. Кровать была высокой и мягкой, подушки в шелковых наволочках были наполнены свежим гусиным пухом.

Новобрачную ее подружки облачили в нарядную ночную рубашку, они же помогли ей взобраться по лесенке на кровать. За резной ширмой слуги Франциска готовили к брачной ночи своего господина. Он появился в отороченной мехом ночной рубахе королевского голубого цвета и медленно приблизился к кровати. Отстранив руки помогавших ему слуг, он сам вскарабкался на кровать и нырнул под покрывала.

– Можете идти, – сказал он важно, махнув рукой. – И вы, дядя, тоже. – Он жестом остановил кардинала Лотарингского, желавшего освятить ложе.

Кардиналу не оставалось ничего иного, как повиноваться.

В двери щелкнул замок, но они оба очень хорошо знали, что подслушивающие будут всю ночь оставаться за дверью.

Франциск обнял Марию за плечи и поцеловал в губы. Поцелуй его по-детски пухлых губ был сладким и нежным.

– Теперь ты моя, и никто не может отнять тебя, – сказал он торжественно и добавил: – Как они это сделали с моей комнатной собачкой и маленьким медвежонком.

– Медведь причинял так много бед, – смеясь, заметила Мария. – Помнишь, когда он убежал в Блуа? И появился в доме мадам Пиллон?

– Дорогой старый Юлиус! Я так злился, когда они его увезли, – промолвил Франциск. Он положил голову на ее плечо и прижался к ней. – Он был такой душка, у него такая мягкая морда… – И тут его сморил сон.

Мария лежала, глядя несколько минут на падавший на пол комнаты лунный свет, пока тоже не забылась сном.

На следующее утро кардинал Лотарингский и герцог де Гиз объявили, что брачная ночь прошла «как и ожидалось – пристойно и должным образом». В отличном расположении духа они удалились в свои комнаты, и доносившийся оттуда звон бокалов свидетельствовал о том, что возлияние в честь молодоженов продолжалось.

Целый месяц Мария, просыпаясь утром, говорила себе: «Я замужем», удивляясь при этом, отчего же она не ощущает себя другой, не похожей на прежнюю. Она ожидала, что в ней произойдут какие-то глубинные, внутренние перемены, но увы – она оставалась такой же, как всегда. И Франциск был тем же. Когда она называла его своим супругом, у нее было такое чувство, что это – одна из тех игр, которыми они увлекались в детстве, объявляя себя пиратами, воинами или драконами. Именно такое ощущение было у нее, когда, обращаясь к нему, она произносила: «Франциск, супруг мой».

Их учебные занятия продолжались как обычно, но теперь у них был свой двор: Мария просто взяла с собой всех своих придворных: мадам Ралле, своих подружек Марий, отца Мамро и Бургуэна. Они жили и служили вместе с приближенными Франциска, поэтому романтические увлечения не заставили себя долго ждать. Увеличение числа придворных повлекло за собой большие привилегии и большие расходы. Почти все были юными, и двор скорее напоминал общество молодежи, предающейся исключительно играм и забавам.

Днем устраивались пикники, охота и верховая езда; вечером – разыгрывались сценки или затевались танцы, чтение стихов, музицирование и игра в карты. В этот сверкающий яркими красками мир юности и развлечений из взрослых вторгались одни лишь Гизы. Дядья Марии регулярно наносили визиты и, уединившись, дотошно расспрашивали ее об учебе, сообщая, в свою очередь, обо всем, что происходило за пределами ее двора.

Это были в большинстве своем мрачные, неприятные новости: войны, убийства, заговоры, смерти. Единственной отрадной вестью было то, что благодаря бракосочетанию Марии и Франциска шотландцы и французы получили двойное гражданство.

– Это значит, что Франциск теперь шотландец, – произнес дядя-кардинал.

Мария громко рассмеялась: она мгновенно представила себе, как Франциск стоит на холодном ветру посреди двора шотландского замка. Это была бы забавная картина. Она и не подозревала, что в глубине ее души хранится память об этом замке, она уже было стала сомневаться, существует ли он вообще, этот замок, там, высоко в горах, на скале…

– Это означает также, – продолжал кардинал, – что вы – француженка.

– О, я всецело чувствую себя француженкой, – заметила Мария.

– Теперь граждане обеих стран могут свободно пересекать государственные границы; не потребуется ни разрешения, ни паспорта. Это первый шаг к их объединению навечно.

Мария вздохнула:

– Как я хотела бы знать, произойдет ли это на самом деле. Мятежники в Шотландии, похоже, свирепствуют все более и более…

Мысль о том, что они причиняют беды ее нежно любимой матери, болью отзывалась в ее сердце. Мать держится мужественно, пытаясь их одолеть. Но Шотландия так далеко и, казалось, не имела теперь ничего общего с ее жизнью в радостной круговерти дней, не знающей никаких тягот, кроме разве что небольших, легко преодолимых неприятностей.

– Такой день настанет, моя дорогая, – заверил ее кардинал.

Приближалось Рождество, и Мария очень гордилась тем, что теперь сама могла подготовить все необходимое к торжеству. В этом году она и Франциск будут праздновать Рождество в своем собственном придворном кругу и пригласят только тех, кого захотят. Возможно, думала она, именно в том, что у тебя есть собственный дом, что ты празднуешь свое Рождество, а не идешь в гости, и состоит смысл брака.

Французское Рождество! – это означает устраивать ясли, разжигать рождественский костер в огромном камине, отстоять полночную мессу в королевской часовне, освещенной тысячами свечей, слушать духовную музыку… Планируя все это, Мария трепетала от восторга.

Для Франциска она подготовила особый подарок: выписала из Испании арабского скакуна. Франциск так мечтал о нем, с таким увлечением живописал ей удивительные качества арабских лошадей: их ум, огневой темперамент, стремительный бег, их деликатную, изящную стать и огромные глаза. О, он будет так приятно удивлен – и вне себя от радости! Только бы хозяин лошади смог ее доставить… Только бы доставили ее сюда здоровой и невредимой.