— Хорошо сказано. От него хорошего ждать не стоит.

…Может, они на самом деле друзья?

— Но ничего более я тебе не расскажу. Ответа на третий вопрос можешь не ждать.

Похоже, все же нет. Ариэль с опаской говорит с Папой.

— Даже если за вами гонятся эльфы, с которыми мы можем вам помочь?

— Даже если за нами гонятся эльфы. Мы не можем позволить им заполучить ее, но откуда мне знать, что Божье Слово не будет ее также использовать? Я не раскрою свои карты тем, кому не доверяю.

Ладно, я сдаюсь, понятия не имею, друзья они или враги. Их отношения сложно описать одним из этих слов.

— Но не значит ли это, что вы сами хотите ее использовать?

— Имея возможность я, скорее всего, ей воспользуюсь. Но я все же ставлю ее собственные желания выше.

Тот факт, что она сказала это, глядя мне в лицо, только подтверждает искренность этих слов. Наверно...

— Понятно. Значит у нее есть что-то кроме воспоминаний из ее прошлой жизни.

Удивительно, как Папе удается делать такие точные выводы из тех крупиц информации, что у него есть, но я сомневаюсь, что ему еще раз выпадет шанс удивить своей догадливостью.

Он с легкостью определил наличие у меня воспоминаний из прошлой жизни. Значит в этом мире такое не редкость?

— На этом у меня, пожалуй, все. У тебя есть что добавить? — Ариэль обращается к Меразофису. Да и не только к нему, она и на меня смотрит.

Мне… можно говорить?

Папа тоже не отрывает от нас взгляда.

Телепатией я передаю Меразофису сообщение.

— Если у тебя есть что сказать — говори.

Мне, к слову, нечего сказать. Вернее, сказать-то хочется многое, да только сформулировать что-то осмысленное я вряд ли смогу.

Этот человек, Папа, несомненно, мой враг.

Он мой недруг, и все же таковым мне не кажется.

Кроме того, что Божье Слово — самая большая религия мира и что она противник религии Богини, которой поклоняются в Сариэлле, я о ней ничего не знаю. То есть можно сказать, что я вообще ничего об этой религии не знаю.

Я знаю, что между последователями этих вер происходят какие-то терки, но в чем именно они заключаются? Понятия не имею.

И хоть я знаю, что он стоит за войной, это не значит, что Папа в моих глазах стал однозначным врагом.

Произошедшее с графством Керен до сих пор не кажется мне до конца настоящим.

Его уничтожили до того, как оно мне стало родным. Я все еще чувствую скорбь и злость от трагедии, но эти эмоции как будто находятся за матовым стеклом. Они словно не совсем мои.

Но чувства Меразофиса однозначно отличаются от моих.

Он прожил в Графстве Керен всю свою жизнь и потерял то, чего никогда ничем не заменишь.

Поэтому я считаю, что лучше говорить ему, а не мне.

Однако Меразофис лишь мотает головой.

— Мне нечего добавить.

Я, Ариэль и даже Папа удивлены таким ответом.

— Уверен? Тебе не хочется сделать там заявлений каких-нибудь в гневном порыве? Да чего уж сдерживаться, ты можешь убить этого парня прямо здесь, прямо сейчас, и никто даже не осудит тебя.

Ариэль, мне кажется, немного перегнула палку, но даже не проговори она это в слух, я бы не удивилась, если бы Меразофис поступил так, как она только что предложила.

Папа сам сказал, что пришел сюда зная, что может умереть и, судя по реакции Ариэль, он не врал и спокойно примет свою смерть.

— Нет. Его убийство будет бессмысленным. Оно не остановит течение времени и не заставит его пожалеть о содеянном. В лучшем случае его смерть только утолит мою злость. Ваша жизнь в сравнении с жизнью моего Господина, Госпожи и всего графства Керен — мелочь.

Меразофис пытался показать, что ему нет дела, выплеснет ли он свою злость или нет, но полностью убрать свои очерненные чувства из голоса он не смог.

Ему есть что сказать, но, вопреки этому, тот держит язык за зубами.

— Я слуга Юной Госпожи. Если она не хочет говорить, у меня нет причин, чтобы не следовать ее желанию. Все, что я делаю, я делаю ради ее блага.

Он держит свои чувства взаперти, потому что я, из уважения к нему, решила ничего не говорить. Такой вот круговорот уважения в наших отношениях слуга-хозяин.

Но я не сильно против него.

— П-ф! Ха-ха-ха. Слышал? Твоя жизнь мелочна!

Почему-то Ариэль с этого ржет.

— Действительно. Я был готов к смерти, но не к тому, что мне в лицо скажут такое.

Голос у него непоколебим, но вот внешне он ослабел. Выглядит подобно цветку на грани высыхания. По крайней мере, мне так показалось.

— Мелочна, говорите? Да, наверное, вы правы, моя жизнь и вправду ничего не стоит. Я обязан извиниться перед вами, извиниться за то, что предложил свою жизнь вместо боли, которую я причинил вам. Мне искреннее за это жаль…

Затем он низко кланяется.

Человек, ведущий за собой самую большую религию мира, преклоняется перед нами.

— … Но я не могу остановиться.

Мы с Меразофисом почувствовали дрожащий холод от веса решимости этого высохшего старика.

Он понимает, что его жизнь мелочна, и все же его убеждения непоколебимы.

Что может быть настолько важнее собственной жизни, что он готов ею ради этого пожертвовать собой?

— Мы оба играем тяжелые роли, — Ариэль начала бормоча, но последние слова сказала уже достаточно громко. — И раз уж нам не о чем говорить, то я лучше к своей роли вернусь. Если тебе так хочется извиниться, то можешь заплатить за еду. Ну что, идем?

Ариэль встает. За ней поднимается Меразофис со мной в руках, и вся наша группа направилась к двери.

Все время, что мы шли, Папа держал голову опущенной.

Меразофис притворился, что не заметил этого, но я смотрела на Папу, не отрываясь, пока он не пропал из моего поля зрения.

— О, кстати. Хорошо, что ты сфокусировался на Сариэлле, но не стоит ли тебе волноваться чуть больше о демонах?

Перед самым порогом Ариэль обращается к Папе.

— Как никак, Повелителем Демонов этого поколения стала я.

Ее дополнение к совету, которое она добавила, как ни в чем не бывало, так потрясло Папу, что его голова выпрыгнула обратно из опущенной позиции.

Но когда он уже собирался ответить, дверь захлопнулась за нами.

***

Меразофис впервые раскрыл рот с того момента, как мы вышли из ресторана, только когда мы уже вернулись в таверну.

— Вы уверены, что стоило раскрывать ему то, что вы Повелитель Демонов?

— Да не парься. Ему эта информация ничего не даст. Скрывать от него это бессмысленно, все равно рано или поздно узнал бы. Это все равно ничего не меняет, войну Божьего Слова против Богини в том числе.

Получается… война неизбежна?

— А ты? Уверен, что стоило все мысли оставить при себе?

— Как я уже говорил, если Юная Госпожа не желает ничего сказать, то и мне не о чем говорить.

Меразофис ответил, пока укладывал меня в кровать.

— Ты мог бы высказать ему все. Не нужно было беспокоиться обо мне.

Мой голос, передаваемый через Телепатию, был немного угрюмым.

Я промолчала только потому, что думала, что Меразофис сможет сказать что-то за нас обоих.

Но, быть может, так было даже лучше.

Не думаю, что слова Меразофиса достигли бы старика. Хотя нет, даже если бы и достигли, то он все равно бы не изменился. Слова Ариэль и нечеловеческая вера в свои убеждения, которую мы от него почувствовали, играют этому факту на руку.

Меразофис правильно сделал, что промолчал, но мне от осознания этого ничуть на душе легче не становится.

Ничто не смоет с нас злость и скорбь.

Даже если мы бы убили Папу и уничтожили на корню Божье Слово, ничего бы не изменилось.

Меразофис поступил правильно.

Но что-то все равно меня терзает…

— Меразофис… Я хочу, чтобы ты доверял своим чувствам, а не ставил мои в приоритет.

Меразофис сдерживается ради меня, но в глубине души наверняка ему этого не хочется.

Я не могу смотреть, как он насильно закупоривает свои чувства, чтобы защищать меня. Каждый раз, когда я вижу, как он скрывает что-то, во мне просыпается чувство вины и ответственности.