— Рад тебя видеть, — сказал я с теплом. — Выглядишь неплохо.

— Звездеж, — залыбился он, отмахиваясь. — Выгляжу дерьмово, сам знаю, но благодаря тебе живой!

Чингиз подошел ближе и негромко произнес:

— Врачи в больнице сказали — еще месяц–полтора на восстановление. Но он упертый, Гвоздяра, на своем дне рождения хотел на ногах быть.

Гвоздь махнул рукой — мол, хватит обо мне — и повернулся к столу.

— Пацаны! Это тот самый лепила, который меня вытащил! Сергей Николаевич! Прошу, как говорится, любить и жаловать!

За столом загудели, кто-то захлопал, кто-то поднял рюмку, и я почувствовал себя неуютно под этими вроде бы уважительными, но оценивающими взглядами.

Гвоздь указал на стул рядом со своим креслом.

— Садись, Серый. Поешь, выпей — Ашот шашлык делает, пальцы оближешь.

— Мне сегодня еще за руль, — соврал я.

— Чина довезет, если че, давай садись. Все свои, не меньжуйся!

Пришлось сесть, и передо мной тут же появилась тарелка с шашлыком на шампуре, зеленью и лавашом, причем запах от этого великолепия шел одуряющий. Вообще, шашлык за столом был нескольких видов: на ребрах, бараний, свиной, говяжий, люля-кебаб, печенка… Да много всего, глаза разбегались. Я взял кусочек баранины и куриный, потом надкусил свой с шампура и почувствовал, что теряю голову. Сочный, горячий, только с углей сняли.

Гвоздь посмотрел, как я ем, потом полез во внутренний карман пиджака, достал что-то завернутое в бархатную ткань и положил передо мной.

— Держи. Подарок, от меня лично.

Я развернул ткань и увидел нож — не кухонный, не охотничий, что-то среднее, с наборной рукоятью из темного дерева и кожаными ножнами. Лезвие короткое, сантиметров двенадцать, но по заточке было видно, что сталь хорошая.

— Гвоздь, это лишнее…

— Обидишь, — коротко сказал он.

— Спасибо, — сказал я, принимая подарок, порылся в кармане, нашел закатившийся в подкладку рубль и, по традиции, отдал взамен.

— Это тебе спасибо.

Он помолчал, потом серьезно сказал, подбросив монету на ладони:

— Ты мне вторую жизнь дал, Серый, и я это запомню. Если что — звони, в любое время. Понял?

— Понял.

— Вот и хорошо, — рассмеялся Гвоздь и показал мне «орел» на монете. — Все, не мешаю, ешь, наедайся от пуза, а что понадобится, кричи, любое блюдо, хоть фуа-гра, понял? Все ради тебя, брат.

Я не стал скромничать и впился зубами в кусок сочного мяса, напомнив самому себе Федю из «Операции Ы» за обедом на стройке.

Но нормально поесть не удалось, потому что дверь в зал вдруг распахнулась, и в помещение влетела высокая и яркая молодая женщина. Была она в обтягивающем платье и с копной рыжих волос. Лицо — почти копия Гвоздя, только женская версия: те же скулы, тот же разрез глаз.

— Зойка! — крикнул кто-то из братков. — Опаздываешь!

Она отмахнулась:

— Пробки! — Но тут же замерла, увидев меня: — Это он?

Гвоздь кивнул.

— Он.

Зойка направилась ко мне, и я встал, не понимая, чего ожидать — рукопожатия, благодарности?

Она схватила меня за лицо обеими руками и поцеловала в губы — крепко, жадно, взасос, запустив мне в рот горячий и юркий язычок, да так что я на секунду забыл, где нахожусь. От нее ванильно пахло дорогими духами.

За столом грохнул хохот, кто-то засвистел, кто-то заулюлюкал, а Гвоздь захохотал, схватившись за бок.

— Зойка! Хватит! Задушишь Серого!

Она отстранилась, но не отпустила мое лицо, глаза ее блестели.

— Я же говорила, что в рабыни к нему пойду, если ты выживешь.

Гвоздь покачал головой, явно смущенный.

— Зоя, сестренка, угомонись. Человек в гости пришел, а ты его сразу в оборот. К тому же, может, женат человек, а? А ты его под монастырь…

Зойка наконец выпустила меня и широко, без тени смущения улыбнулась:

— Ладно, живи пока, Серый. Но, если что, я от своего предложения не отказываюсь, понял?

Улыбнувшись, я кивнул и промолчал — что тут скажешь? Что ни ответь, рискуешь обидеть кого-нибудь.

Зойка села за стол напротив, не сводя с меня глаз, а братки продолжали ржать и отпускать шуточки, которые я предпочел бы не слышать.

Минут через двадцать, когда я уже думал, как бы вежливо откланяться, за столом случилось оживление: один из гостей — крупный мужик с бритой головой по кличке Тощий — вдруг захрипел и схватился за горло, лицо его побагровело, глаза выпучились. Он забил рукой по столу, привлекая внимание, но из-за шума музыки и гомона гостей этого никто не заметил.

Подавился? В таком состоянии человек не может ни вдохнуть, ни выдохнуть, потому что кусок пищи намертво перекрыл гортань. Кашлять он тоже не способен, а значит, сам не справится. Без воздуха мозг продержится минуты четыре, потом начнутся необратимые изменения.

Я вскочил, быстро, под недоуменными взглядами Зойки и Гвоздя обошел стол, встал за спиной Тощего. Прием Геймлиха запомнился еще с ординатуры: обхватить пострадавшего сзади, сжать правую руку в кулак и прижать ее к животу в точке между пупком и нижним краем ребер. Левая ладонь накрывает кулак сверху. Затем резкий толчок на себя и вверх, будто пытаешься приподнять человека, выдавливая воздух из легких вместе с инородным телом.

Раз! Другой! Еще! И еще! И на пятый раз кусок мяса пробкой вылетел изо рта Тощего и шлепнулся на скатерть.

Тощий закашлялся, судорожно хватая воздух, и я похлопал его по спине.

— Дыши. Медленно. Все нормально.

За столом повисла тишина, а потом Чингиз присвистнул.

— Ну ты даешь, Серый. И на днюхе продыху тебе нет.

— Тощий теперь тоже твой должник! — ахнул Гвоздь. — Видали? Вот такой мужик Серый! А прикиньте, если бы его сейчас не было⁈

Тощий, которого я спас, повернулся ко мне, его глаза еще слезились от кашля, и он возбужденно проговорил:

— Братан… Спасибо… Я думал — все…

— Мясо надо жевать, Тощий, — поучительно сказал я и покачал головой. — И не разговаривать с полным ртом, понял?

За столом снова захохотали, напряжение спало, и я вернулся на свое место, а Зойка смотрела на меня так, словно я только что совершил подвиг.

— Чина, — негромко сказал я, глянув на часы телефона, — нам пора, Роман Романыч ждет.

Чингиз кивнул и встал.

— Гвоздь, братан, мы поедем. Дела. Но я вернусь!

Гвоздь тоже поднялся, морщась от боли.

— Понял. Серый, спасибо, что приехал. Реально. От души, брат!

Мы пожали руки — его ладонь была сухой и горячей.

— Выздоравливай, — сказал я. — И не геройствуй, ребрам нужен покой.

— Да знаю, знаю. Врачи уже всю плешь проели.

— Они правы.

— Ладно, доктор, — издав смешок, сказал он. — Буду слушаться.

На улице дождь успел усилиться, и мелкие капли забарабанили по крыше «Крузака», едва мы сели в машину. Чингиз завел мотор и хмыкнул.

— Видал Зойку? Она реально на тебя запала. Осторожнее с ней, Серый, баба с характером. Огненная. Патроны будет подавать, если придется, спину прикроет, горло другому за тебя перегрызет, но спокойной жизни с ней не будет. Не найдет, с кем воевать, будет воевать с тобой, понял?

— Учту.

Машина выехала со двора ресторана и влилась в поток, а я думал о том, как странно устроена жизнь: бандиты благодарят от души, а «приличные» коллеги строчат доносы и вставляют палки в колеса. Может, дело не в том, кто ты по паспорту или по профессии, а в том, помнишь ли ты добро?

Эти помнили.

Когда мы доехали до офиса «Токкэби», Чингиз припарковался у служебного входа и заглушил мотор.

— Я подожду в машине, — ворчливо сказал он и достал планшет. — Гоманыч тебя один ждет. Нервничает небось.

— С чего бы ему нервничать?

Чингиз хмыкнул, и в этом звуке было все: и ирония, и намек, и веселое предвкушение чего-то пока мне неясного. Я вышел из машины, а Чингиз включил какой-то фильмец.

Когда я вошел в офис, Гоманыч сидел за столом, заваленным папками и образцами продукции, и при виде меня вскочил так резво, будто ждал проверки из прокуратуры. Он был один — суббота.