— А то сам не знаешь.

— У нас тут спор небольшой с Хромым вышел, дорожки разбежались, только ты не думай, что он за тебя вступится, я скорее достану. А вот это, — гость подбросил бритву, ловко её поймал, — завсегда успеется.

Глава 13.

Председатель домового комитета Горлик проснулся в пять утра. Не потому, что не хотел спать, или из-за приснившегося кошмара, который мучил его с завидной регулярностью после двадцать первого года, когда мужчину расстреляли японцы, и он чудом, еле живой, истекающий кровью, с пулей в лёгком, дополз полтора километра до своих.

Матвея Ивановича разбудил шум во дворе. Солнце ещё не показалось из-за горизонта, но его лучи розовели над сопками, прогоняя ночной туман, орали чайки над Амурским заливом, корабли гудели, заходя в порт, на Дальзаводе заканчивалась ночная смена, и паровые молоты стучали по железу, по рельсам прошёл трамвай от депо к конечной на Первой речке, китайские водоносы переругивались на своём языке, поезд на Хабаровск прогрохотал по рельсам желдороги, сотрясая дома, но всё это были звуки привычные, и на сон не влияющие. А скрежет метлы по дорожкам придомовой территории казался необычным, такого Горлик ранним утром не слышал давно. Он выглянул в окошко, и увидел приходящего дворника, сметающего окурки и обрывки газет. Вокруг носился доберман, пытаясь поймать что-то невидимое.

— Товарищ Травин, — преддомкома высунулся наружу, благо жил на первом этаже, — что случилось, почему так рано?

— Закончить мне сегодня желательно пораньше, Матвей Иваныч, — Сергей остановился, раскурил папиросу, погасшую спичку аккуратно кинул в урну, — отрабатываю положенные часы, но вы не беспокойтесь, я до семи тридцати стучать не буду.

Успокоившийся Горлик улёгся в свою холостяцкую постель, накрыл голову подушкой, и снова провалился в сон, а Травин продолжал чистить двор, не обращая внимание на недовольство некоторых несознательных жителей, которым не нравился посторонний шум. Мерные движения метлы помогали ему уложить в голове произошедшие события, и к этому ещё беседу с Рудиком Фальбергом. Коммерсант поначалу разговаривал свысока, надеясь на оружие, пришлось-таки отобрать у него браунинг, и поспрашивать хозяина телескопа серьёзно. Рудик боли не переносил, визжал, как поросёнок, стоило ему палец прижать табуретом, и вроде не всегда врал.

Петров познакомился с ним примерно года полтора назад, причём свела их Вера Маневич. Анатолию Наумовичу требовались деньги, для чего, Рудик не спрашивал, но жил Петров на широкую ногу, тратил много на женщин и прочие удовольствия, а ещё играл в китайском квартале на собачьих боях. У него были связи везде, и на таможне, и на границе, и даже паспорта он мог сделать какие хочешь, поэтому дела шли отлично, то, что китайские контрабандисты тащили на себе, они с Петровым везли на поездах, перегружали в хуторе рядом с поместьем Бриннеров, и оттуда доставляли во Владивосток на пароходе. Сложность заключалась в том, что у самого коммерсанта после «гостиницы», то есть тюрьмы, связей с Китаем почти не осталось, и он с трудом находил нужный товар в тех объёмах, которые требовались Петрову. Зато связи имелись у Георгия Пастухова по кличке Хромой, у него в Дайрине и Мукдене были свои люди.

Рудик, по его словам, больше всего опасался, что Хромой его от дел отодвинет, и станет работать с Петровым напрямую. Так полгода назад и произошло, денежные дела всё так же шли через коммерсанта, но его доля стала гораздо меньше, а у Хромого и Петрова появились какие-то ещё дела, помимо контрабанды. Краем уха Фальберг слышал о пакетах из Китая с документами, Хромой несколько раз ездил в Харбин по поддельному паспорту, и даже привозил с собой человека. Фальберг подозревал, что Петров спелся с иностранной разведкой и решил удрать в Китай со своими капиталами, но в чужие дела не лез, пока хватало денег.

Когда их стало меньше, между Петровым и Фальбергом произошёл конфликт, после чего они не виделись. Это случилось в середине марта, Рудика окончательно отставили, даже, как с обидой говорил он, без компенсации, но Хромому мстить было опасно, он держал свою банду, которая трясла оставшихся нэпманов, а у коммерсанта только двое остались верных людей, набирать новых он не решался, да и тратить лишние деньги жадность не давала. О том, что Петров исчез, Фальберг не знал, но очень этому обрадовался, и всё спрашивал Травина, не оставил ли тот случайно записную книжку в чёрной кожаной обложке.

Отдельно и со злостью Рудик прошёлся по Вере Маневич. По его словам, женщина была глупой, жадной и беспринципной лярвой, а ещё у неё был ребёнок, прижитый от какого-то американского солдата во время интервенции. Ребёнка Маневич отправила в Никольск-Уссурийский к старшей сестре, чтобы он не мешал её личной жизни, и регулярно посылала туда деньги, которые получала со своих ухажёров.

— Будет что говорить, ни слову не верь, — горячо убеждал Фальберг, баюкая больной палец, — это такая стерва, только и ждёт, как захапать чужое.

На взгляд Травина, Вера не совсем соответствовала характеристике Рудика, но спорить он не стал.

— Что за человечек у Хромого в корешах, узкоглазый, с наколкой вот здесь? — Сергей показал на шею.

— А, это Ким, — Фальберг махнул здоровой рукой, — он с Первой речки, если чего погрязнее надо сделать, а Хромому ручки марать неохота, так он Кима натравливает. Ты его откуда знаешь?

— Заходил он к Вере, сказал, что от Хромого, я его краем глаза видел, только за наколку зацепился.

— Где живёт сам Ким, не знаю, а брата его ты найти можешь на Московской улице, там они гарем держат под швейную артель спрятанный. Слушок пошёл, что их прикрыли, но это ненадолго, им место менять невыгодно.

Травин задал ещё несколько вопросов, разрядил браунинг Фальберга, кинул ему.

— Загляну ещё раз на днях, вдруг вспомнишь что важное, — сказал Сергей, прощаясь, — чаю попьём с баранками.Ну а если наврал или скрыл чего, ты уж не обижайся, я из тебя кусок мяса сделаю, а пункт твой наблюдательный спалю.

Молодой человек перешёл к урнам, которые успели наполнить за вечер, потом подхватил сломанный табурет, валяющийся возле подъезда, и поднялся на чердак. Из старого пианино он вытащил деньги, записную книжку и папку Ляписа — держать их здесь становилось опасным и ненужным. Место себя исчерпало, возможно сегодня, решил Сергей, он последний раз помашет метлой, а чем займётся дальше, это покажет встреча с Хромым. Молодой человек засунул вещи и деньги в накладной карман на груди, и принялся соединять события предыдущей недели, точнее, пяти дней. Появился соблазн взять лист бумаги и разрисовать его, но с этим, решил Сергей, ещё успеется.

Умерли шесть человек, не своей смертью. Троих отравили, одну задушили, ещё одному проломили череп, и последнему вкатили лошадиную дозу морфия или ещё чего похуже. При жизни все они могли бы рассказать много интересного, их теперь не спросить, но обстоятельства смерти тоже могли дать определённую информацию.

Сперва любовный треугольник — фотограф, шифровальщик и его жена-машинистка. Они могли, конечно, перетравить друг друга, но Сергей слабо в это верил. О них он знал только от Ляписа, а переводчик казался ненадёжным источником. Так что скорее всего, им помогли умереть. Вариантов тут было три — сам Ляпис, Петров и кто-то посторонний.

Затем переводчик. Он с Сергеем искренним не был, скорее всего правду говорил, но не всю, а то, что проверить невозможно, там врал. Зачем он пошёл к проститутке в корейский клуб? Или он ходил туда не за продажной любовью, а чтобы встретиться с кем-нибудь? У Ляписа лежали бумаги в камере хранения, не деньги и драгоценности, не запасной паспорт, и даже не чемодан на случай, если срочно уехать придётся, а папка с какими-то записями. Он говорил, что Петров давал ему переводить документы, полученные от китайских резидентов, и вполне мог оставить себе копии. Если его из-за этих документов прикончили, то значит, в бумагах могло быть что-то действительно важное. Поведение Ляписа казалось логичным, он пытался выжить, и никому не доверял, причём это его и погубило — расскажи он Травину всё, возможно, сидел бы сейчас у себя в цокольном помещении.