— Ты чего, сердешный, за водой-то днём пошёл, — Аграфена Степановна месила тесто, — на станцию небось? Там водица хорошая, только с утра пораньше надо бежать, а в десять они закрывают, только пожарным выдают. К вечеру пирогов напеку, оставлю, только ты ухами не хлопай, Федька если первый найдёт, не останется ничего.

— А он поздно приходит? — Сергей почувствовал в животе привычную пустоту.

— Да кто ж его знает. Обычно в шесть, а как у них там случится чего, то и под ночь. Он парнишка хороший, комнату у меня занимает через коммунхоз, расценки такие, что хоть плачь, так он всегда поможет, если что нужно, Нюрке только не нравится, молодой больно, нос она свой воротит, дура. А человек при власти, это завсегда пригодится. А ну, помоги.

Травин переставил кадку с тестом на печку, принёс уголь, печь дымила нещадно, пришлось идти, искать глину и замазывать, а потом отмывать руки и лицо. Кое-как разделавшись с добровольно взятыми обязанностями, к шести часам веера Сергей входил в гостиницу «Версаль». В холле висела афиша, которая напоминала гостям ресторана, что в семь тридцать вечера, то есть через полтора часа, начнётся выступление джазового ансамбля с певицей.

— Пожалте сдачу, — портье, всё тот же мужчина с бакенбардами, аккуратно пододвинул три рубля с мелочью, — всё в порядок привели в лучшем виде.

— Оставь себе. Как там гражданка Маневич?

Седовласый только головой покачал и вздохнул. На то, что гость опять заявился с собакой, он ничего не сказал. Гражданка Маневич сидела в гостиной на диване в одном чулке, панталонах и бюстгальтеле, уставившись в одну точку, рядом на полу валялись две пустые бутылки из-под вина.

— Поминаю Толю, — грустно и с вызовом сказала она, — жил как сволочь, и помер, как подлец. Нет, наоборот, хотя неважно.

Султан принюхался, чихнул. Атмосфера в комнате и вправду была тяжёлой, Травин приоткрыл окошко, впуская внутрь немного свежего морского воздуха, смешанного с запахом горящего угля, рыбы, городским шумом и протяжными гудками кораблей.

— Тебе сегодня выступать, — напомнил он.

— Ты тоже сволочь и подлец, — Вера наклонилась вперёд, ткнула в Сергея пальцем, — думаешь, выйду я на сцену, а тут и прискачут деловые, увидят, что живая, опять со мной разделаться захотят, как живца используешь. А, плевать, все вы одинаковые, да и жизнь моя как копейка, на сдачу уплочена. Хочешь, только для тебя спою? Я для Толи так пела, вот без ничего, он такое любил. А ты любишь? По глазам вижу, раз пялишься. Что, нравлюсь? Фиг тебе, а не Вера Маневич.

Она скрутила кукиш, резко выбросила руку вперёд, упала на ковёр, поёрзала, потом положила ладони под щёку и закрыла глаза. Сергей налил ванну, посидел в ней с четверть часа, смывая рабочий пот, примерил одежду Петрова, но она на него не налезла. До семи тридцати оставалось ещё минут сорок, ванна снова наполнилась, Травин аккуратно поднял Веру, и опустил её в ледяную воду, предусмотрительно отступив за дверь.

Визг слышали, наверное, на Первой речке. Маневич вскочила, поскользнулась, грохнулась обратно в ванну, заорала теперь уже от боли, перевалилась через борт и плюхнулась на пол, Сергей тут же закутал её в простыню и отнёс в спальню.

— Двадцать минут, — жестко сказал он, — чтобы была готова, а иначе повторю.

Маневич была готова через пятнадцать, с подведёнными губами и веками, кое-как уложенной причёской и злым взглядом. Ещё пять минут заняли поиски чулка, который обнаружился за картиной, платье, перепачканное вином, отстирывать было некогда. Женщина, как была, почти голая, накинула себя плащ.

— Переоденусь внизу, — сухо сказала она, — пойдёшь со мной?

Сергей кивнул.

— Ты ресторан-то потянешь? Вид босяцкий. Хотя, для нашей столовки сойдёт, публика здесь пёстрая, заведение не первый класс, в «Золотом Роге» побогаче будет. Однако Петров хоть и был подлецом, но одевался хорошо, а ты подлец, да ещё…

Она пыталась найти слово пообиднее.

— Давай договоримся сразу, — Травин взял её за руку, и держал, как бы она не пыталась вырваться, — у нас с тобой отношения деловые и взаимовыгодные. Ты помогаешь мне найти убийц, я помогаю тебе остаться живой и по возможности здоровой. Будешь пакостить, себе же хуже сделаешь. Ты вроде женщина неглупая, в людях разбираешься, если думаешь, что нам с тобой не по пути, лучше решим это сейчас. Ну как, расстаёмся, или вместе дальше?

Маневич нерешительно кивнула.

— Вместе, — сказала она.

— Надо вести себя так, словно ничего не произошло. Тебе пригрозили, ты испугалась, но человек ты лёгкий и зла не помнишь. Толя сбежал, жалеть о нём не стала, перекинулась к его приятелю, то есть ко мне. Портье мой лапотник видел, я туда газет набил для форсу, слушок пойдёт, что жирного фраера нашла, синяки твои на меня спишут. Спросят, так и говори, рукам волю даёт и жлоб, но не из деловых, а фраер. Я в ресторане посижу, на тебя поглазею, закажу немного и подешевле, а часа через полтора исчезну, постараюсь Хромого отыскать. По вечерам деловые там не ошиваются, они днём шары катают, но я поспрашиваю, а ему мигнут. Времени у нас мало, может неделя. Выше нос, товарищ Маневич, мы с тобой ещё покажем буржуям и деловым, что рабочего человека обижать нельзя.

Вера фыркнула, подхватила Травина под руку, вытащила в коридор. В ресторан с собаками не пускали, пришлось оставить Султана в номере, но пёс был этому только рад, он разлёгся на диване и зевал. Маневич, почти протрезвевшая, шагала широко, полы плаща развевались, открывая стройные ноги, делегаты съезда промысловиков, поднимавшиеся в номера после ужина, глазели и спотыкались.

Глава 09.

Главный зал образцовой столовой №4, неофициально называвшейся рестораном «Не рыдай», был заполнен посетителями едва ли наполовину. Участники съезда промысловиков к этому времени уже съели оплаченные профсоюзом шнель-клопсы, антрекоты и битки по-казацки, и переместились в буфет к крепким напиткам и бутербродам с кетовой икрой. Их место заняли поровые бракёры, страховые агенты и нищающие нэпманы, по залу неторопливо ходили официанты с подносами, разнося заказы. На возвышении стояло пианино Ямаха, за которым перебирал клавиши пожилой мужчина, за шумом разговаривающих едоков его игру почти не было слышно. Травин уселся поближе к сцене, прислушался — пианист играл «Варшавянку».

Вера появилась через полчаса в сопровождении тромбониста и скрипача, под слоем грима синяков не было видно, но лицо производило впечатление неживого. Раздались сдержанные хлопки, разговоры стихли, видимо, к певичке тут привыкли и ждали от неё зрелищ. Он уселась на высокий табурет, разрез длинного платья разошёлся, обнажая ногу до середины бедра, и запела на мотив «Кирпичиков».

— В трущобах портового города

Я в рабочей семье родилась,

Гимназисткою, лет с пятнадцати

В содержанки жить подалась.

Из множества вариаций популярной песни эта была местной, она последовательно рассказывала о тяжёлой жизни содержанки во Владивостоке сначала до революции, потом при японцах, которые издевались над бедной девушкой. Богатый нэпман держал её хуже прислуги, правда, при этом дарил драгоценности и меха, зато в конце она влюблялась в простого музыканта-рабфаковца и шла работать на завод. Текст был так себе, пела Вера не очень выразительно, и публика реагировала вяло.

Пианист, который в этой компании был старшим, быстро сориентировался и заиграл фокстрот «Сильнее смерти» Матвея Блантера, Вера поднялась с табурета, грациозно потянулась, натягивая платье на груди и оголяя ногу, эта песня давалась ей лучше. Клиенты столовой оживились, начали подпевать и хлопать. Травину принесли большой сочный кусок мяса и крокеты из картошки, он вместе со всеми махал в такт вилкой, под печальное танго умял две порции красной рыбы в сметане «огрантан», и завершил ужин половиной пирога с квашеной капустой. Цены в «Версале» были коммерческие, ужин обошёлся в шесть рублей тридцать копеек. К этому времени Вера успела сделать небольшой перерыв и снова вернулась, теперь с частушками, которые зашли на ура. Травин расплатился, вышел на улицу, и зашагал вдоль трамвайных путей.