Далее, когда вы садитесь сочинять, для удобства и для лучшей дистилляции ума, вам следует надевать худшее платье, и чем оно хуже, тем лучше; ибо автор, подобно перегонному кубу, лучше действует, обмотанный тряпьем; кроме того, я замечал, что садовник подрезает кору дерева (его сюртук), дабы оно лучше плодоносило; и это мне кажется естественной причиной обычной нищеты поэтов и объяснением, почему умники должны одеваться хуже всех людей. Я всегда испытывал тайное благоговение перед теми, у кого замечал неисправность в одежде, считая их либо поэтами, либо философами; потому что ценнейшие минералы всегда сокрыты под самой неприглядной и грубой поверхностью земли.
В отношении выбора темы я могу предостеречь вас только в одном, а именно: так как изящное искусство славословия является, бесспорно, наиболее трудной областью сочинительства, и письменного, и устного, то я бы ни в коем случае не советовал молодому человеку начинать свои попытки с панегирика, не говоря уже о связанной с ним опасности, ибо нет необходимости доказывать, что всякое восхваление одного лица всегда вызовет больше недоброжелательства, нежели любой пасквиль на общество в целом; посему я советую вам употреблять острие вашего пера, а не его опушку; пусть ваш первый опыт будет coup d’éclat* в виде пасквиля, памфлета или сатиры. Низвергните с десяток репутаций – и вы непременно поднимете свою собственную, так же расправляйтесь с умом — неважно, справедливо или нет; ибо вымысел – ваше ремесло.
Всякий великий гений ездит верхом на человечестве, как Пирр – на своем слоне; и единственный способ полностью подчинить себе норовистое животное и удержаться на нем – это сразу, как только вы взобрались на него, не скупиться на хлыст и шпоры, после чего остаток дня оно будет нести вас с большой резвостью. Пните свет ногой однажды – и в дальнейшем вы будете жить с ним в разумном и добром взаимопонимании. Вам только следует вспомнить, что те, к числу которых вы принадлежите, назывались Genus irrilabile vatum**, и вы сами сочтете необходимым подтвердить свою принадлежность к этому обществу жалящих ос, оставив навсегда добродушие и упражняя свой талант в сатире при первой же оказии ради того хотя бы, чтобы проявить себя истинным поэтом, а это, как вы сами согласитесь, является весьма существенным соображением. Одним словом, молодой разбойник обычно начинает с убийства; молодая гончая приучается к крови при первом же выходе в поле; молодой драчун приканчивает своего первого противника, а молодой поэт, чтобы показать свой ум, как другие – свою храбрость, должен сразу же начать резать, рубить, лупить направо и налево и тузить человечество. Наконец.
Вы проявите должную предусмотрительность, если заблаговременно постараетесь присмотреть для своей музы, сообразно ее умению и способностям, хорошее место молочницы, либо кухарки, либо горничной; я имею в виду – отдать внаймы свое перо какой-либо партии, которая предоставит вам взамен плату и покровительство; и, когда вам придется иметь дело с печатью (а вы будете всеми силами стремиться к ней), постарайтесь подговорить некоего назойливого приятеля, дабы он требовал издания ваших произведений с лестным для вас пылом; и ему, согласно взаимному соглашению, вы подчинитесь digito male pertinaci [270]. Так будет пристойнее; ибо скромному автору не более приличествует приложить руку к публикации собственных трудов, нежели рожающей женщине – самой принимать младенца.
Мне было бы крайне прискорбно нанести кому-либо хотя бы ничтожнейшую тень обиды приведенными выше рассуждениями; а это может случиться, если заподозрят, будто бы я намекаю на то, что все эти условия хорошего сочинительства якобы неизвестны поэтам нашего королевства и они их не соблюдают; справедливость к моим согражданам требует отметить, что они в своих писаниях придерживались указанных правил со столь великим тщанием, что едва ли уступают английским своим собратьям в совершенстве низкого сочинительства. Правда, возвышенное у нас не столь привычно; но этот недостаток с лихвой возмещается великим изобилием удивительного и поразительного, встречающегося во всех наших сочинениях. Наш милостивый друг (упомянутый выше сэр), рассказывая о могуществе поэзии, упоминает вогнанных рифмой во гроб, которых (добавляет он), говорят, случается наблюдать в Ирландии; и поистине, к нашей чести будет сказано, эта страсть в высшей степени присуща нам и по сей день.
Я бы предложил теперь несколько жалких своих мыслей касательно поощрения поэзии в этом королевстве, если бы смел надеяться, что они встретят одобрение. У меня не раз щемило сердце по причине плачевного состояния этой благородной профессии в здешних краях; и я, вот уже долгое время, усиленно размышляю над тем, как улучшить ее положение. И несомненно, если сообразить, что за чудовищные умы поэтического склада появляются чуть ли не каждый день в этом городе и поражают нас; что за ужасающие гении имеются здесь (чему я мог бы привести примеров без числа), и вместе с тем какие великие блага для нашей торговли может сулить поощрение этого искусства (ибо совершенно ясно, что наша льняная мануфактура развивается благодаря огромному истреблению бумаги нынешней ватагой поэтов, не говоря уже о других неизбежных выгодах, получаемых лавочниками, особенно бакалейщиками, аптекарями и кондитерами; и я могу добавить: если бы не наши писатели, нация в кратчайший срок вовсе бы лишилась подтирки и была бы вынуждена ввозить ее из Англии и Голландии, где таковая имеется в изобилии, благодаря неутомимым трудам их собственных умников); так вот, сообразив все это, я смиренно полагаю, что нашим правителям стоило бы заботливо лелеять джентльменов пера и дать им здесь надлежащее поощрение. И коль скоро я уже затронул этот предмет, я выскажу все, что у меня накопилось на душе, совершенно свободно и, могу добавить, бесстыдно, по праву своего рождения, как британец.
Итак, серьезно, я уже много лет сетовал по поводу отсутствия в нашем большом и просвещенном городе своей Граб-стрит; если только не применить это наименование ко всему городу. Это обстоятельство я считал всегда, с того самого момента, как у меня появились первые самостоятельные суждения, непростительным упущением нашей конституции. Все знают, что Граб-стрит является рынком для мелочной торговли умом, причем столь же необходимым, если учесть обычные выделения человеческого мозга, как нос – на лице человека; для подобных целей у нас здесь есть двор, университет, театр, и красивые леди, и изящные джентльмены, и доброе вино, и изобилие перьев, чернил и бумаги (свободных от налога), и всякие прочие средства возбуждения ума; и в то же время те, в чьем ведении все это находится, до сих пор не сочли удобным назначить место для опорожнения его, что крайне тягостно, как можно судить по сопоставлениям.
И в самом деле, этот недостаток до сих пор сопровождался неописуемыми неудобствами; ибо, не говоря уже об ущербе, наносимом республике изящной словесности, мне думается, что и наше здоровье страдает от этого. Я уверен, что здешний испорченный воздух и частые густые туманы в значительной мере вызваны отправлениями нашего ума; и что при должной распорядительности наши поэтические ветры могли бы отходить в общую выводную трубу и осаждаться в определенном квартале, не заражая всего города, как это происходит теперь к вящему оскорблению нашей аристократии, дворянства и прочих людей, обладающих нежными носами. Если писатели всех размеров, подобно городским жителям, вольны выбрасывать свои нечистоты и продукты испражнений на всякую улицу, где им только заблагорассудится, то каких иных можно ждать еще последствий, кроме тех, что город будет отравлен и превратится в такую же клоаку, какую, по свидетельству великих путешественников, являет собою ночной Эдинбург; это вопрос, заслуживающий серьезного внимания в наше время моровых поветрий.
