Я не принадлежу к Обществу исправления нравов, но, даже и не обладая этим скучным званием, я был бы рад увидеть некоторые улучшения в данном вопросе. Для чего я смиренно прошу благосклонного внимания лорд-мэра, палаты олдерменов и муниципального совета вместе со всем кругом лиц, связанных с искусством в нашем городе, и выношу это дело на их сугубо политичное рассмотрение; и я убежден, что они не испытают недостатка в высшем рвении, когда получат возможность служить одновременно двум столь славным целям, как сохранение приятности города и поощрение в нем поэзии. При этом я не делаю никаких исключений для сатирических поэтов и пасквилянтов на основании характера их обязанностей, ибо хотя они действительно заняты тем, что копаются в сточных канавах и собирают уличные и домашние нечистоты (в каковом отношении они могут быть, сколько я знаю, так же необходимы городу, как мусорщики или трубочисты), однако, согласно моим наблюдениям, сами они в то же время крайне грязны и, подобно всем неопрятным людям, оставляют за собой больше сора и нечистот, чем убирают.

Одним словом, то, чего бы мне хотелось (ибо я люблю быть ясным в делах, существенных для моей страны), – это чтобы какую-либо обособленную улицу или закоулок в нашем городе можно было приспособить за счет казны для обиталища муз (вроде тех, что имеются в Риме и Амстердаме для их родственниц) и целиком предоставить в распоряжение наших умников, полностью снабдив всеми необходимыми принадлежностями, как то: авторами, надзирателями, печатными станками, типографщиками, книгоношами, лавками и складами, обилием чердаков и всем прочим, что составляет орудия и обстановку ума. Очевидная благотворность этого заключается в следующем: мы имели бы безопасное хранилище для наших лучших произведений, которые в настоящее время ходят по рукам в виде отдельных листков или Списков и могут безвозвратно утратиться (было бы жаль) или в лучшем случае подвергаются по причине своего легкого облачения, подобно красоткам, великой хуле.

Другое обстоятельство, стоившее мне нескольких горьких раздумий, – это нынешнее состояние театра, поощрение коего оказывает непосредственное воздействие на поэзию в королевстве; так, наличие хорошего рынка развивает земледелие в близлежащей местности и обогащает пахаря. Однако мы, видимо, не отдаем себе полностью отчета, как полезно для нашей столицы и нации, что у нас есть театр.

Этот единственный театр является источником всей нашей любви, ума, нарядов и галантности. Он представляет собою школу мудрости, ибо здесь мы учимся узнавать, что к чему; хотя я не стал бы настаивать на полезности этих знаний. Здесь наши юнцы избавляются от ребяческих заблуждений и впервые обнаруживают, что матушки морочили их россказнями о капусте и об аистах; здесь также они освобождаются от естественных предрассудков и прежде всего – от религии и скромности, каковые являются тягостными препонами для свободных людей. Тут же обретают исцеление от сплина и краски стыда и некоторых иных недугов, причиняемых застоем крови. Это также школа площадной брани; молодой барчук, который поначалу еле слышно сюсюкал ругательство, обучается здесь изящно изрыгать его и браниться, как он читает по-французски, ore rotundo[271]. Богохульство было для него прежде чем-то вроде лучшего платья или праздничной одежды; но после многократных посещений театра брань, проклятья и ложь становятся для него все равно что повседневный кафтан, жилет и штаны. Итак, я утверждаю, что площадная брань — продукт этой страны, столь же обильный, как наши хлеба, – культивируясь в театре, может при соответствующем попечении принести нации замечательные выгоды, как это пространно доказал составитель проекта Банка ругателей. Наконец, театральная сцена в значительной мере поддерживает кафедру проповедника; потому что я не представляю себе, как бы могли наши богословы ополчаться на развращенность века, если бы не театр, где она воспитывается. Из чего явствует, что публика выгадывает от существования театра и, соответственно, ей следовало бы покровительствовать ему; и я бы сказал, каким образом, если бы высокие господа удостоили меня чести быть выслушанным.

Я слыхал, что некий джентльмен замыслил оказать великие услуги обществу по части увеселительных дел, буде ему окажут должное поощрение, то есть если он получит годовое жалование и солидное единовременное вознаграждение; и он вполне заслуживает благорасположения нации, ибо, говоря по справедливости, обладает незаурядным искусством в забавном препровождении времени и целиком посвятил себя изучению этого предмета, проделав великое множество миль по морю и суше ради обретения глубоких познаний. С этой единственной целью он объездил все дворы и столицы Европы и приложил больше усилий, чем я мог бы описать, снимая точный план гаагского театра в качестве образца для нас. Но что в силах сделать одно частное лицо в таком общественном предприятии? Однако нет никакого сомнения, что только благодаря его заботам и прилежанию могут быть осуществлены огромные усовершенствования не только в нашем театре (являющемся непосредственным предметом его попечений), но также и в игорных домах, в лотереях, кегельбанах, медвежьих садах, петушиных ямах, на рингах, кукольных спектаклях и в балаганах и всем прочем, относящемся к изящным развлечениям этого города. Человек этот поистине оригинальный гений; и я поздравляю нашу столицу с тем, что он избрал ее местом своего пребывания, где я желаю ему долгих лет жизни и преуспеяния на благо своей страны.

Еще одно замечание: если будут предприняты новые шаги с того берега с целью заполучить указ об учреждении здесь банка, я дерзнул бы ходатайствовать о том, чтобы поэзия имела свой пай в этой привилегии, ибо она представляет собою капитал, столь же реальный и имеющий такое же в высшей степени солидное обеспечение, как и наши акции; но я опасаюсь, что наши соседи, завидующие нашему уму не менее, чем богатству или торговле, будут нам препятствовать в этом случае, как и во всех других. Я также уверен, что было бы целесообразным учредить в этом городе корпорацию поэтов. В свое время я располагал достаточным досугом, чтобы высчитать число здешних умников, и нахожу, что у нас наберется с избытком триста сочиняющих поэтов в самом городе и в его окрестностях, даже если считать дюжину за десять, а иных принимать за половину, вроде полубутылок; включая также несколько разрядов подражателей, переводчиков, составителей писем и т. п.

Некто из числа этих последних недавно заинтересовал весь город оригинальным произведением, таким, я бы сказал, которое покойный Британский зритель на закате своих дней несомненно назвал бы: Превосходным примером истинно высокого, или Благородной поэмой, или Образчиком изящных стихов на совершенно новую тему (то есть о самом авторе), а также предоставил бы ему место среди своих последних высоко ученых сочинений.

Но, как уже было сказано, я совершенно уверен, что такого множества поэтов вполне достаточно с точки зрения их численности для образования корпорации. Далее, не будет также недостатка и в необходимом для подобного общества различии степеней поэтического достоинства отдельных его сочленов; ибо, хотя у нас нет ни одного поэта-наставника, зато мы имеем в изобилии надзирателей и педелей среди множества поэтиков, поэтишек, полупоэтов, псевдопоэтов, поэтоманов и многих других, слабых в обретении ума, но сильных в склонности к оному, каковое преимущество существеннее всего остального. И я не успокоюсь до той поры, пока мой проект (за который я сердечно благодарю себя) не будет воплощен в жизнь. Я мечтаю увидеть тот день, когда наши поэты составят отдельную и правильно организованную корпорацию и будут, как и другие добрые граждане, сопровождать лорд-мэра в дни общественных празднеств, облаченные в мантии, подбитые зеленым вместо лавров; и когда сам я, внесший это предложение, освобожусь от их общества.