И теперь.

Desunt caetera[248].

Эту одинокую палку, что ныне видите вы бесславно лежащей в забытом углу, я некогда знавал цветущим деревом в лесу. Была она полной соков, убрана листьями и украшена ветвями. А ныне тщетно хлопотливое искусство человека пытается соперничать с природой, привязывая пучок увядших прутьев к высохшему обломку. В лучшем случае она являет собою лишь полную противоположность тому, чем была прежде: выкорчеванное дерево – ветви на земле, корни – в воздухе.

Ныне пользуется ею каждая замызганная девка для своей черной работы; и по капризу судьбы она обречена содержать в чистоте другие вещи, сама оставаясь в грязи. А затем, изношенную дотла на службе у горничных, выбрасывают ее вон либо употребляют ее в последний раз на растопку. И когда я смотрел на нее, то вздохнул и промолвил: «Истинно, и человек – это палка от метлы». Природа послала его в мир крепким и сильным, был он цветущим, и голова его была покрыта густыми волосами (сей прирожденной порослью этого мыслящего растения). И вот топор излишеств отсек его зеленые ветви, и стал он поблекшим обломком. Тогда он прибегает к искусству и надевает парик, тщеславясь противоестественной копной густо напудренных волос, которые никогда не росли на его голове. Но право, если бы наша метла возымела желание выступить перед нами, гордясь похищенным у березы убором, который никогда не украшал ее прежде, вся в пыли, даже если то сор из покоев прелестнейшей дамы, как бы смеялись мы над ней и презирали ее тщеславие, мы – пристрастные судьи собственных достоинств и чужих недостатков!

Но, пожалуй, скажете вы, палка метлы лишь символ дерева, повернутого вниз головою. Подождите, что же такое человек, как не существо, стоящее на голове? Его животные наклонности постоянно одерживают верх над разумными, а голова его пресмыкается во прахе – там, где надлежит быть его каблукам. И все же, при всех своих недостатках, он провозглашает себя великим преобразователем мира и исправителем зла, устранителем всех обид; он копается в каждой грязной дыре естества, извлекая на свет открытые им пороки, и вздымает облака пыли там, где ее прежде не было, вбирая в себя те самые скверны, от которых он мнит очистить мир.

Свои последние дни растрачивает он в рабстве у женщин, и притом наименее достойных. И когда износит себя дотла, то, подобно брату своему, венику, выбрасывается вон либо употребляется на то, чтобы разжечь пламя, у которого могли бы погреться другие.

Не жениться на молодой.

Не водить дружбы с молодежью, не заручившись предварительно ее согласием.

Не быть сварливым, угрюмым или подозрительным.

Не критиковать современные нравы, обычаи, а также политиков, войны и т. д.

Не любить детей, не подпускать их к себе.

Не рассказывать одну и ту же историю по многу раз одним и тем же людям.

Не скупиться.

Не пренебрегать приличиями.

Не относиться к молодежи с пристрастием, делать скидку на юность и неопытность.

Не прислушиваться к глупым сплетням, болтовне прислуги и т. д.

Не навязывать свое мнение, давать советы лишь тем, кто в них нуждается.

Не болтать помногу, в том числе и с самим собой.

Не хвастаться былой красотой, силой, успехом у женщин и т. д.

Не прислушиваться к лести, не верить, будто меня, старика, может полюбить прелестная юная особа.

Не быть самоуверенным или самодовольным.

Не браться за выполнение всех этих обетов из страха, что выполнить их не удастся.

Я прекрасно сознаю, какой жалкой и самонадеянной выглядит всякая попытка рассуждать вопреки настроениям и склонностям света. Я помню, как весьма справедливо и с должной заботой о свободе народа и печати было запрещено, под страхом различных по своей суровости наказаний, писать, рассуждать или биться об заклад против объединения Шотландии с Англией даже до того, как оно было утверждено парламентом. Ибо это рассматривалось как намеренное противодействие народным стремлениям, а это не только безумие, но и явное нарушение основного закона, гласящего, что мнение большинства есть глас божий. Таким же образом и по тем же самым причинам, вероятно, было бы неосторожным и неблагоразумным возражать против уничтожения христианства как раз в то время, когда все пришли в этом вопросе к совершенно единодушному решению, или по крайней мере так заставляют нас предполагать их поступки, речи и сочинения.

Однако не знаю почему – под влиянием ли личных склонностей или в результате извращенности человеческой природы, – но так уж, к несчастью, получилось, что я не могу полностью согласиться с этим мнением. Мало того, если бы я даже знал, что генеральный прокурор издал приказ о немедленном привлечении меня к суду, я все-таки продолжал бы утверждать, что при настоящем положении вещей в Англии и за границей я пока не вижу, чтобы было совершенно необходимо искоренить у нас христианскую религию.

Это, пожалуй, может показаться слишком парадоксальным даже для нашего мудрого и парадоксального века. Поэтому я буду обращаться с этим вопросом весьма осторожно и соблюдать полнейшее уважение к великому и мудрому большинству, которое придерживается иных воззрений.

Любознательные люди, однако, с удовольствием заметят, как сильно может измениться духовная жизнь нации за полвека. Я слышал, как некоторые старики утверждали весьма определенно, что мнение, противоположное ныне распространенному взгляду, еще на их памяти пользовалось таким же всеобщим признанием, каким нынешняя точка зрения пользуется сейчас; и что проект уничтожения христианства показался бы тогда таким же необычайным и считался бы таким же нелепым, как необычайно и нелепо было бы в наше время писать или выступать в защиту христианства.

Поэтому я открыто признаю, что все обстоятельства против меня. Евангельское учение, в полном соответствии с судьбой других учений, устарело и подорвано, и основная масса простого народа, среди которого оно удерживалось дольше всего, теперь стала стыдиться ему верить, так же как и люди более высокого положения. Мнения, как моды, всегда опускаются вниз от высших слоев к средним, а затем – к низшим, где, наконец, они утрачивают свое значение и исчезают.

Но здесь я не хочу, чтобы меня поняли превратно, и потому возьму на себя смелость заимствовать разграничение, применяемое писателями – сторонниками противоположной точки зрения, когда они проводят различие между номинальными и настоящими тринитариями. Я надеюсь, что ни один читатель не сочтет меня столь недалеким, чтобы полагать, что я встал на защиту настоящего христианства, которое в первобытные времена (если мы можем доверять авторам той эпохи) действительно влияло на веру и поступки людей. Предлагать восстановить этот вид христианства было бы действительно безумным проектом. Это значило бы подорвать основу всех основ: уничтожить одним ударом всю мудрость и половину учености нашего королевства, нарушить весь ход и порядок вещей, нанести вред торговле, погубить искусство и науку вместе с теми, кто ими занимается, – короче говоря, обратить двор, биржи и лавки в пустыни. Это было бы совершенно так же нелепо, как предложение Горация, когда он советует римлянам всем сразу покинуть свой город и искать новое пристанище в какой-нибудь отдаленной части света для того, чтобы этим способом излечить свои нравы от пороков.

Поэтому я считаю, что эта оговорка была сама по себе совершенно ненужной (и я прибегнул к ней только для того, чтобы предотвратить возможность придирок), поскольку каждый непредубежденный читатель легко поймет, что мой трактат имеет в виду защиту только номинального христианства, ибо другая его разновидность уже в течение некоторого времени оказалась, по общему согласию, совершенно отвергнутой как полностью не соответствующая нашим современным представлениям о богатстве и власти.