Слава наших писателей обычно не выходит за пределы этих двух островов, и плохо, если из-за непрестанного изменения нашей речи она окажется ограниченной не только местом, но и временем. Именно ваша светлость заметил, что, не будь у нас Библии и молитвенника на языке народном, мы едва ли могли понимать что-либо из того, что писалось у нас каких-нибудь сто лет тому назад. Ибо постоянное чтение в церквах этих двух книг сделало их образцом для языка, особенно у простого народа. И я сомневаюсь, насколько внесенные с той поры изменения способствовали красоте или силе английской речи, хотя они во многом уничтожили ту простоту, которая является одним из величайших совершенств любого языка. Вы, милорд, столь сведущи в Священном Писании и такой знаток его оригинала, согласитесь, что ни один перевод, когда-либо выполненный в нашей стране, не может сравниться с переводом Ветхого и Нового Завета. И многие прекрасные отрывки, которые я часто удостаивался слышать от вашей милости, убедили меня в том, что переводчики Священного Писания в совершенстве владели английской речью и справились со своей задачей лучше, нежели писатели наших дней, что я приписываю той простоте, которой эта книга целиком проникнута. Далее, что касается большей части нашей литургии, составленной задолго до перевода Библии, которой мы ныне пользуемся и мало с тех пор измененной, то, по-видимому, мы вряд ли сможем где-либо найти на нашем языке более величественные примеры подлинного и возвышенного красноречия; каждый человек с хорошим вкусом найдет их в молитвах причастия, в заупокойной и других церковных службах.

Но когда я говорю, что желал бы сохранить наш язык навеки, я не хочу этим сказать, что не следует обогащать его. При условии, что ни одно слово, одобренное вновь созданным обществом, впоследствии не устареет и не исчезнет, можно разрешить включать в язык любые новые слова, которые сочтут нужными. В таком случае старые книги всегда будут ценить по их истинным достоинствам и не будут пренебрегать ими из-за непонятных слов и выражений, которые кажутся грубыми и неуклюжими единственно потому, что вышли из моды.

Если бы до нашего времени в Риме народ продолжал говорить на латинском языке, внести в него пополнения стало бы совершенно необходимым в силу великих изменений в законах, ремеслах и на войне, в силу многих новых открытий, сделанных во всех частях света, в силу широкого распространения мореходства и торговли и многих других обстоятельств; и все же древних авторов читали бы с удовольствием и понимали с легкостью. Греческий язык значительно обогатился со времени Гомера до Плутарха, но, вероятно, в дни Траяна первого из них понимали так же хорошо, как и последнего. Когда Гораций говорит, что слова увядают и гибнут, подобно листьям, и новые занимают их место, он скорее по этому поводу сетует, нежели одобряет это. Но я не вижу, почему бы это было неизбежным, а если бы было, то что сталось бы с его monumentum аеrе реrеnnius?[261]

Так как сейчас я пишу единственно по памяти, я предпочту ограничиться тем, что твердо знаю, и поэтому не буду входить в дальнейшие частности. К тому же я хочу только доказать полезность моего проекта и высказать несколько общих соображений, предоставив все прочее тому обществу, которое, надеюсь, будет учреждено и получит поддержку благодаря вашей светлости. Кроме того, мне бы хотелось избежать повторений, ибо многое из того, что я имел сказать по этому поводу, уже сообщалось мною читателям при посредничестве одного остроумного джентльмена, который долгое время трижды в неделю развлекал и поучал это королевство своими статьями и ныне, как полагают, продолжает свое дело под именем «Зрителя». Этот автор, так успешно испробовавший силы и возможности нашего языка, полностью согласен с большинством моих суждений, так же как и большая часть тех мудрых и ученых людей, с которыми я имел счастье беседовать по этому поводу. И потому я полагаю, что такое общество выскажется довольно единодушно по основным вопросам.

Сэр!

Я всегда питал к вам дружеские чувства и проявлял больший интерес к вашему поведению и занятиям, нежели это обычно бывает приятно молодым людям, а потому я должен признаться, что получил немалое удовольствие, узнав из последнего вашего сообщения, что вы целиком обратили помыслы свои к английской поэзии и намереваетесь посвятить себя ей и сделать ее своим основным занятием. Две причины побуждают меня поощрить вас: первая – это стесненность вашего положения; вторая – великая польза, приносимая поэзией человечеству и обществу во всех областях жизни. По этим соображениям я не могу не одобрить мудрого решения вашего оставить в столь раннем возрасте прочие невыгодные и суровые занятия и целиком отдаться такому, которое, в случае удачи, умножит ваше состояние и сделает вас предметом гордости ваших друзей и вашей страны. Оправданием вам и дальнейшим поощрением может служить то обстоятельство, что ни в древней, ни в новой истории не найдете вы человека, который занимал бы сколько-нибудь выдающееся положение, не будучи хотя бы в некоторой степени искушенным в поэзии или по крайней мере не являясь доброжелателем ее адептов; и я готов утверждать под присягой, что нельзя быть хорошим воином, священнослужителем или законоведом, равно как и выдающимся глашатаем или певцом баллад, не вкусив хоть немного поэзии и не приобретя достаточного навыка в стихосложении; но об этом скажу немного, потому что прославленный сэр Ф. Сидней исчерпал эту тему до меня в своей Защите поэзии, о которой замечу только, что доводы автора ее столь убедительны, словно он сам действительно верит в то, что пишет.

Со своей стороны, не написав ни одного стиха после школьных лет, когда я слишком много выстрадал за грубые промахи в поэзии, чтобы питать к ней с той поры хоть какое-нибудь пристрастие, я не в силах дать на основании собственного опыта нужные вам наставления; не стану также объявлять во всеуслышание (ибо предпочитаю скрывать свои страсти), сколь сильно я сокрушался, что пренебрегал поэзией в том возрасте, который наиболее приличествует для совершенствования в этой украшающей области знания; к тому же в мои годы и при моих немощах простительно, что я не берусь, вооружившись очками, обучать вас письму дрожащей рукой. Однако, чтобы не быть вовсе бесполезным в деле, столь существенном для вашей карьеры и счастья, ниже я сообщу об этом предмете некоторые разрозненные мысли, почерпнутые мною из чтения и наблюдений.

Существует некое небольшое приспособление; ученые люди берутся за него прежде всего, хотя оно весьма ничтожно по своему материалу, будь то кусок пшеничной соломины (древняя аркадская свирель), или три дюйма тонкой проволоки, или ободранное перо, или большая булавка. Далее, это миниатюрное орудие, занимая необходимое положение, обычно склоняет голову свою на большой палец правой руки, удерживает на своей груди указательный палец и, в свою очередь, опирается на средний. Предмет этот известен под именем указки; и я готов послужить вам таким простейшим руководителем и указать на некоторые частности, которые смогут вам пригодиться в вашем поэтическом букваре.

Прежде всего я далеко не уверен, что современному поэту необходимо верить в бога или обладать сколько-нибудь значительным религиозным чувством; и разрешите мне в этом пункте подвергнуть сомнению ваши способности, потому что если в религии вы по-прежнему придерживаетесь тех понятий, которые внушала ваша матушка, то вам едва ли покажется возможным или по крайней мере легким отбросить сразу все эти детские предрассудки и почитать за лучшее быть великим умником, нежели добрым христианином, хотя общепринятое воззрение будет в этом случае против вас. А посему, если, тщательно проверив себя, вы обнаружите подобную слабость, проистекающую из природы вашего воспитания, – мой совет: немедленно бросайте перо, ибо для поэзии оно вам больше не пригодится, если только вам не понравится слыть нудным, или вы не покоритесь участи быть предметом глумления для ваших собратьев, или не сможете скрыть своего благочестия, подобно тому как хорошо воспитанные люди скрывают свою ученость из снисхождения к окружающим.