Ибо поэзия в том виде, какой она приняла с недавнего времени, благодаря усилиям тех, кто сделал ее своим ремеслом (а только о них я и говорю здесь, и я не назову поэтом того, кто пишет для собственного развлечения, равно как и скрипачом – джентльмена, забавляющегося скрипкой), я повторяю, наша поэзия последних лет вполне освободилась от узких понятий добродетели и благочестия, потому что, как установлено на-шими знатоками, ничтожнейшая примесь религии, подобно единственной капле солода в вине, способна замутить и испортить чистейший поэтический гений.

Религия предполагает существование неба и ада, божественного слова, таинств и десятка прочих вещей, которые, если принимать их всерьез, удивительным образом препятствуют проявлениям ума и остроумия, и истинный поэт никак не может усвоить их, сохраняя в то же время свою поэтическую вольность; однако ему необходимо, чтобы другие верили во все эти вещи, дабы он мог изощрять свой ум, насмехаясь над верующими, ибо, хотя умник не должен обладать религиозным чувством, религия нужна умнику, как инструмент – играющей на нем руке. И посему новейшие писатели ставят в образец своего великого кумира Лукреция, который не был бы и вполовину столь выдающимся поэтом (каким он был в действительности), если бы не стоял на цыпочках, подставив под ноги религию, Religio pedibus subjecta[263], и не имел бы благодаря этому возвышению преимущества перед всеми поэтами своего времени и последующих времен, лишенными этого пьедестала.

Кроме того, следует далее заметить, что Петроний – другой их любимец, – говоря о необходимых качествах хорошего поэта, настаивает главным образом на Uber Spiritus[264]. Мое невежество заставляло меня до сей поры полагать, что он разумел здесь изобретательность, или широту мысли, или пылкое воображение. Однако из мнений и практики новейших поэтов я почерпнул другое и лучшее толкование; и поскольку эти слова понимаются буквально как вольный дух, то есть дух или разум, свободный или освобожденный от всех предрассудков касательно бога, религии и того света, то мне совершенно ясно, почему все теперешние поэты являются вольнодумцами и считают себя обязанными быть таковыми.

Но хотя я и не могу поставить вам некоторых наиболее выдающихся английских поэтов в пример благочестия, тем не менее я настоятельно советую вам, по их же примеру, быть сведущим в Священном Писании и, если это возможно, овладеть им в совершенстве; при этом я меньше всего собираюсь предписывать вам благочестие. Я вовсе не желаю, чтобы вы верили в Писание или сколько-нибудь признавали его авторитет (в этом вы вольны поступать, как вам заблагорассудится), но хочу, чтобы вы читали его как произведение, составляющее необходимую принадлежность умника и поэта, что, согласитесь, весьма отличается от христианского воззрения. Ибо я уже заметил, что величайшие умники являются обычно и лучшими знатоками священных текстов. Наши современные поэты, все до одного, почти так же хорошо начитаны в Писании, как и некоторые из наших богословов, а часто даже набиты большим числом цитат из него. Они читали его с разных точек зрения: исторической, критической, музыкальной, комической, поэтической и всех прочих, – кроме одной – религиозной, и, поступая так, извлекли для себя немалую пользу. Ибо Писание, несомненно, представляет собою сокровищницу ума и служит уму объектом для изощрения. Вы можете, согласно нынешнему обыкновению, умничать по поводу его или на основании его. И, по правде говоря, если бы не Писание, то я не знаю, откуда бы брали наши драматурги образы, намеки, сравнения, примеры и даже самый язык своих пьес. Захлопните священные книги, и, готов биться об заклад, наш ум остановится, как испорченные часы, или упадет, подобно акциям на бирже, и разорит половину поэтов в обоих королевствах. И если бы так случилось на самом деле, то большая часть этого племени (все, я думаю, кроме бессмертного Аддисона и еще нескольких, которые более достойно использовали свою Библию), те, кто так вольно торговал запасами этой сокровищницы, ликовали бы, что успели вовремя попользоваться и оставили нынешнее поколение поэтов в дураках.

Но здесь я должен оговориться и заметить, что, советуя читать Писание, я нимало не имел в виду пригодность вашу к принятию поэтического сана. Я упоминаю это потому, что мне пришлось встретить соображение такого рода, высказанное одним из наших английских поэтов и, как мне кажется, поддержанное остальными. Этот поэт обращается к воображаемому призраку Спенсера со следующими словами:

Данное место, мне кажется, содержит явный намек на Писание, и, если допустить (но в разумных пределах) снисхождение к небольшой примеси профанации, граничащей с богохульством, его можно признать неподражаемо изящным; к тому же в нем содержатся некоторые полезные открытия, вроде, например, того, что в поэзии существуют епископы и что эти епископы должны посвящать юных поэтов возложением рук; а также что поэзия – это служение уму и исцеление душ, и, следовательно, те, кто возведен в сей сан целителей, должны быть поэтами и слишком часто являются таковыми. И в самом деле, как в старину поэты и священники занимались одним и тем же делом, так и в наши дни соединение их служительских обязанностей с успехом осуществляется одними и теми же лицами; и это я признаю единственным законным доводом в пользу наименования, которого они столь рьяно добиваются; я имею в виду скромный титул божественного поэта. Однако так как до сих пор я никогда не присутствовал на церемонии посвящения в сан священнослужителя поэзии, то, признаюсь, не имею ни малейшего понятия об этом предмете и тем паче не стану рассуждать о нем здесь.

Итак, коль скоро Писание является и источником, и объектом для современного ума, я настоятельно рекомендую предпочитать его всему остальному в вашем чтении. Когда же вы ознакомитесь с ним досконально, я бы посоветовал вам обратить свои мысли к человеческой литературе, что я делаю, однако, скорее уступая широко распространенному мнению, нежели по собственному разумению.

Ибо, по правде говоря, ничто меня так не поражало, как предрассудки относительно человеческого познания, согласно которым считается, что хорошим поэтом можно стать, только будучи хорошим ученым; в действительности же нет ничего более ложного и более противоречащего практике и опыту. Я не стал бы спорить, если бы кто-нибудь взялся показать мне хотя бы одного из ныне живущих признанных поэтов, которого можно бы, хоть с каким-то основанием, назвать ученым или который стал худшим поэтом, а не наоборот – лучшим, только потому, что слишком мало обременил свою голову педантством учености. Правда, иного мнения придерживались наши предки, и мы в этом веке достаточно их почитаем, чтобы подчиняться им буквально и беспрекословно, но недостаточно смыслим, чтобы обнаружить, как грубо они ошибались. Так, Гораций сказал нам:

Но людские головы различного склада, из коих иные нисколько не уступают названному поэту в разумении (если верить им на слово), не признают данного правила справедливым и нисколько не стыдятся открыто заявлять о своем несогласии. Разве мало поэтов, которые совсем не придерживаются этого принципа, а по общему признанию пишут хорошо? Многие слишком благоразумны, чтобы быть поэтами, а другие слишком поэты, чтобы быть благоразумными. Право же, разве человек обязан быть по крайней мере философом, чтобы стать поэтом, когда совершенно ясно, что некоторые величайшие идиоты нашего времени наилучшим образом подвизаются на этом поприще? И поэтому я обращаюсь за помощью к здравому смыслу и наблюдательности людей. Вполне уместно будет здесь привести замечательное высказывание сэра Ф. Сиднея об этой нации. Он говорит: «Хотя соседняя с нами страна Ирландия весьма бедна истинной ученостью, однако к поэтам там относятся с почтительным благоговением». Отсюда следует, что ученость отнюдь не обязательна ни для того, чтобы стать поэтом, ни для того, чтобы судить о нем. И далее, говоря о нынешнем положении вещей, хотя мы теперь так же бедны ученостью, как и прежде, однако к нашим поэтам уже не относятся, как некогда, с почтительным благоговением, но они являются в этом королевстве, пожалуй, самым презренным разрядом смертных, чему приходится поражаться не меньше, чем печалиться.