Не вступая в дискуссию хронологического порядка о часе его смерти, я только докажу, что мистер Партридж не жив. Мой первый довод таков: около тысячи джентльменов купили его календарь на этот год только для того, чтобы узнать, что он сказал мне в ответ. Чуть ли не на каждой строчке они подымали глаза к небу и восклицали то с гневом, то со смехом: «Нет среди живых другого человека, способного написать такую чепуху!» И я никогда не слыхал, чтобы это мнение кем-нибудь оспаривалось; так что мистеру Партриджу остается одно из двух: или отказаться от авторства своего календаря, или признать, что сам он больше не существует на этом свете.

Во-вторых, все философы считают, что смерть есть отделение души от тела. Хорошо известно, что та несчастная женщина, которой это, конечно, известно лучше, чем кому-нибудь другому, уже давно разгуливает по всем соседним улицам и клянется своим подругам-сплетницам, что в ее муже нет ни жизни, ни души. Поэтому если не осведомленный об этом труп все еще продолжает бродить и если ему угодно именовать себя Партриджем, то мистер Бикерстафф ни в коей мере не считает себя за это ответственным. И вышеупомянутый труп не имел никакого права бить бедного мальчика, который случайно прошел мимо него по улице, выкрикивая: «Полный и достоверный отчет о смерти доктора Партриджа!» и т. д.

В-третьих, мистер Партридж претендует на способность предсказывать судьбу и находить украденные вещи. По мнению всех прихожан, он может делать это только при помощи сношения с дьяволом и другими злыми духами, и ни один умный человек никогда не поверит, что он мог общаться с ними лично до своей смерти.

В-четвертых, я приведу неоспоримые доказательства его смерти из его же собственного календаря на этот год и даже из того самого места, где он уверяет нас, что он жив. Он говорит там, что «он не только жив сейчас, но и был жив 29 марта», когда по моему предсказанию он должен был умереть. Тем самым он допускает возможность, что сейчас жив человек, который не был жив двенадцать месяцев тому назад. Именно в этом и заключается его софизм. Он не осмеливается утверждать, что с 29 марта был жив все время, но говорит, что он жив теперь и был жив в тот самый день, когда умер. С последним утверждением я согласен, ибо он умер только вечером, как это явствует из опубликованного отчета о его смерти в письме к одному лорду; а воскрес ли он с того времени, об этом я предоставляю судить свету. В конце концов, это только придирка, и мне просто совестно дальше обсуждать этот вопрос.

В-пятых, я спрашиваю самого мистера Партриджа, возможно ли, чтобы я был настолько неосмотрителен, чтобы начать свои предсказания с единственной заведомой лжи, которую я был намерен в них поместить, да еще вдобавок по поводу событий в Англии, где у меня имелись все возможности быть совершенно точным. Это дало бы в руки человеку с умом и знаниями мистера Партриджа сильный козырь против меня, и, если бы ему удалось найти хотя бы еще одно возражение против справедливости моих предсказаний, он вряд ли стал бы меня щадить.

Здесь я пользуюсь случаем бросить упрек вышеупомянутому автору рассказа о смерти мистера Партриджа в письме к лорду. Ему угодно было обвинить меня в ошибке на целых четыре часа в вычислениях срока этого события. Я должен признаться, что этот упрек, высказанный столь уверенно серьезным и авторитетным человеком по вопросу, так близко меня касающемуся, весьма меня встревожил. Хотя в это время меня не было в городе, однако некоторые из моих друзей, которых любопытство заставило разузнать все в точности (что же касается меня, то, не имея на этот счет никаких сомнений, я совершенно не вспоминал об этом деле), уверяли меня, что я ошибся всего на полчаса. Эта ошибка (я высказываю лишь свое собственное мнение) не столь значительна, чтобы подымать из-за нее такой шум. Скажу только, что было бы нелишним, чтобы автор письма в будущем проявлял больше заботы как о репутации других людей, так и о своей собственной. Хорошо, что у меня больше не встретилось подобных ошибок. Если бы они были, то я думаю, что он с такой же бесцеремонностью сообщил бы мне и о них.

Есть одно возражение против смерти мистера Партриджа, с которым мне иногда приходилось встречаться, хотя оно всегда высказывалось без особой резкости, а именно: он продолжает издавать календари. Но это свойство присуще всем представителям этой профессии. Гэдбюри, Бедный Робин, Дав, Уинг и ряд других ежегодно издают свои календари, хотя некоторые из них умерли еще до революции. Естественная причина этого, как я понимаю, заключается в том, что все прочие писатели пользуются привилегией жить после своей смерти – одни только составители календарей ее лишены, ибо их сочинения, трактующие исключительно о проходящих минутах, становятся бесполезными, когда эти минуты прошли. Принимая это во внимание, Время дарует им, своим регистраторам, право возвращаться на землю и продолжать сочинять свои произведения и после смерти.

Я не стал бы беспокоить читателей и утруждать самого себя оправданием, если бы моим именем не воспользовались некоторые лица, которым я не давал на это никакого права. Несколько дней тому назад одному из них вздумалось приписать мне ряд новых предсказаний. Думаю, однако, что это слишком серьезные вещи, чтобы с ними шутить. Я был огорчен до глубины души, увидев, как мои труды, стоившие мне столько бессонных ночей, полных размышлений, с громкими выкриками продавались на улице обычными разносчиками с Граб-стрит, труды, которые я предназначал только для авторитетного суждения самых серьезных людей. Это сперва показалось всем настолько подозрительным, что некоторые из моих друзей решились прямо спросить меня, не подшутил ли я над ними. На что я только холодно ответил, что «будущее покажет». Но такова уж своеобразная особенность нашего века и нашей науки, что вещи величайшей важности они делают смешными. Когда в конце года все мои предсказания оказались правильными, вдруг появляется календарь мистера Партриджа, оспаривающий факт его смерти. Таким образом, я очутился в положении генерала, который был вынужден вторично убивать своих врагов, воскрешенных волшебником. Если мистер Партридж произвел подобный опыт на себе самом и теперь снова жив, то пусть себе живет на здоровье долгие годы! Это ни в малой степени не противоречит справедливости всех предсказаний. Но я полагаю, что ясно доказал неопровержимыми доводами, что он умер самое большее на полчаса раньше предсказанного мною времени, а вовсе не на четыре часа, как ехидно намекал вышеупомянутый автор письма к лорду с целью подорвать доверие ко мне, обвинив меня в такой грубой ошибке.

Ирландское королевство управляется полномочными представителями Англии, а потому со времени установления власти англичан его историю обычно связывают с именами отдельных правителей. Однако вот уже несколько лет все происходившее на этом острове было столь незначительно или настолько подчинено английским делам и событиям, что вообще не представляло собою ничего существенного для истории. Слава, которую ирландцы стяжали своей службой в армии, целиком вписывается в анналы истории Англии. Остальное – все, что относится к политике или искусству управления, – незначительно до последней степени, что бы ни говорили при дворе те, кто пользуется там властью и гордится каждым своим шагом, сделанным для окончательного порабощения ирландского народа, словно тем самым приобретаются великие выгоды для Англии.

Вообще говоря, если бы человеку был предоставлен выбор, когда ему жить, он не выбрал бы эпохи с богатой историей, как то времена различных военных событий и потрясений, происков поверженной и насильственных действий господствующей партии или, наконец, произвола и беззакония угнетателя-наместника.

Во время войны Ирландия не пользуется никакими правами, кроме права полностью подчиняться Англии; то же можно сказать о ее политических кликах: в настоящее время они представляют лишь несовершенную копию с английских. Что же касается самовластия и насилия – третьего предмета истории, – народ Ирландии уже долгие годы поставлен в исключительное положение среди всех подданных ее величества – положение, достигшее своей высочайшей вершины при его светлости графе Томасе Уортоне. А потому краткий отчет о его правлении, возможно, будет полезным и занимательным для нашего поколения, хотя следующему, надеюсь, покажется невероятным. И поскольку мое повествование, возможно, сочтут скорее историей его светлости, нежели историей его правления, полагаю необходимым заявить, что ни с какой стороны не посягаю на его особу. Я много раз удостаивался беседы с его светлостью и полностью убедился, что он безразличен к похвалам и нечувствителен к упрекам, что не является преходящим состоянием духа или позой и не проистекает от душевной чистоты или величия ума, но просто есть естественная склонность его натуры.