Ну скажите теперь, какой человек со здравым смыслом не поймет, что несовместимо с достоинством моей профессии и унизительно для достоинства философа стоять у дверей своего дома и кричать: «Жив! Жив! Эй! Знаменитый доктор Партридж! Это не обман, не подделка, а он сам совершенно живой!» – как будто бы я у себя в доме устроил выставку двенадцати небесных чудовищ зодиака или был вынужден стать розничным торговцем на майской и Варфоломеевской ярмарках, чтобы заработать себе на пропитание. Поэтому если бы ее величеству было угодно счесть преступление этого рода достойным королевского внимания, а будущий парламент в своей высокой мудрости бросил хотя бы мельком взор на отчаянное положение своего старого филомата, который ежегодно шлет ему свои наилучшие пожелания, то я уверен, что некий Исаак Бикерстафф, эсквайр, был бы вскоре вздернут за свои кровавые предсказания и за то, что он заставляет ее добрых подданных дрожать в страхе за свою жизнь. Я уверен также, что начиная с этого времени тот, кто убьет человека предсказаниями и похоронит его в открытом письме к лорду или к простому человеку, будет по всей строгости закона отправлен на Тайберн – так, как если бы он занимался грабежом на большой дороге или перерезал вам горло в постели.

Я докажу людям здравомыслящим, что за кулисами этого ужасного заговора против меня скрываются Франция и Рим; что вышеупомянутый преступник не кто иной, как папский эмиссар, который посещал Сен-Жермен и которого Людовик XIV теперь использует в своих целях. Под этим покушением на мою репутацию скрывается намерение полностью разгромить и уничтожить ученых в этих королевствах, и в моем лице наносится удар всем протестантским составителям календарей во всем мире.

Vivat Regina![255]

Мистеру Партриджу было недавно угодно обойтись со мною очень грубо в его так называемом календаре на текущий год. Подобное обращение одного джентльмена с другим является поступком весьма недостойным и отнюдь не способствует установлению истины, что должно быть великой целью всех научных споров. Называть человека дураком, мерзавцем и наглецом только за то, что он расходится с вами во взглядах чисто философских, по моему скромному мнению, совершенно неприлично для человека с его образованием. Я обращаюсь к ученому миру и спрашиваю, дал ли я мистеру Партриджу своими прошлогодними предсказаниями хоть малейший повод к такому недостойному обращению. Философы не сходились во мнениях во все времена, но самые благоразумные из них всегда вели споры так, как это приличествует философам. Непристойные шутки и страстность в научном споре никоим образом не приводят к цели и, в лучшем случае, скрывают признание собственной слабости. Я забочусь при этом не столько о своей собственной репутации, сколько о достоинстве всего сословия писателей и ученых, которое мистер Партридж попытался уязвить в моем лице. Если с общественными деятелями обращаются так высокомерно за их благородные стремления, то как же будут развиваться истинные и полезные знания? Мне хотелось бы, чтобы мистер Партридж знал, что думают в иностранных университетах о его неблаговидных поступках в отношении меня, но я слишком щепетильно отношусь к его репутации, чтобы опубликовать их мнение. Дух зависти и гордости, который губит так много молодых дарований в нашей стране, пока еще неизвестен профессорам за границей. Необходимость оправдаться будет служить извинением моей нескромности, если я сообщу читателю, что я получил около ста лестных писем из различных стран Европы (некоторые даже из далекой Московии) с похвальными отзывами о моей деятельности; не говоря уже о ряде других писем, которые, как мне достоверно известно, были вскрыты на почте и не дошли до меня. Правда, португальской инквизиции было угодно сжечь мои предсказания и осудить как их автора, так и их читателей. Но, надеюсь, все обратят внимание, в каком жалком состоянии находится сейчас наука в этом королевстве. С глубочайшим уважением к коронованным особам я осмеливаюсь добавить, что его величеству королю Португалии, пожалуй, следовало бы вмешаться и своим авторитетом защитить ученого и джентльмена, подданного страны, с которой он теперь находится в таком тесном и прочном союзе. Другие королевства и государства Европы отнеслись ко мне более искренно и великодушно. Если бы мне было позволено опубликовать все письма на латинском языке, полученные мною из-за границы, они заняли бы целый том и явились бы надежной защитой против всего того, что мистер Партридж или его сообщники из португальской инквизиции в состоянии выдвинуть против меня. Кстати сказать, они единственные враги моих предсказаний как в нашей стране, так и за границей. Однако надеюсь, что я сам знаю лучше, чему я обязан чести получать ученые письма по столь деликатному вопросу. Все же некоторые из этих прославленных людей, может быть, извинят меня за то, что я приведу один или два отрывка в свое оправдание. Ученейший господин Лейбниц так адресовал мне свое третье письмо: Illustrissimo Bickerstaffо astrologiae instauratori[256] и т. д. Господин Леклерк, цитируя мои предсказания в трактате, опубликованном в прошлом году, изволил выразиться так: Ita nuperrime Bickerstaffius, magnum illud Angliae sidus…[257] Другой великий профессор пишет обо мне в следующих выражениях: Bickerstaffius, nobilis Anglus, astrologorum hujusce saeculi facile princeps[258]. Синьор Мальябекки, знаменитый библиотекарь великого герцога, почти все свое письмо заполняет любезностями и похвалами. Правда, известный профессор астрономии в Утрехте, по-видимому, расходится со мною во мнениях в одном пункте. Но он делает это скромным образом, приличествующим философу, а именно: «расе tanti viri dixerim»[259], а на странице 257 он, по-видимому, относит ошибку на счет издателя (как это и должно быть) и говорит: Vel forsan error typographi cum alioquin Bickerstaffius vir doctissi mus[260] и т. д.

Если бы мистер Партридж последовал этим примерам в нашем споре, он избавил бы меня от неприятности оправдываться публично. Я думаю, что никто более охотно не признает свои ошибки, нежели я, и не будет более благодарен тем, кто любезно указал ему на них. Но, по-видимому, этот джентльмен, вместо того чтобы поощрять развитие своего искусства, склонен рассматривать все попытки в этом направлении как вторжение в его область. Он был, правда, настолько благоразумен, что не привел никаких возражений против точности моих предсказаний, за исключением лишь того, что относилось к нему лично. Чтобы показать, насколько люди бывают ослеплены своими предубеждениями, я торжественно заверяю читателей, что он единственный человек, от которого я слышал это возражение. Я полагаю, что уже одно это обстоятельство сводит его возражение на нет.

Несмотря на все свои усилия, я обнаружил всего два возражения против истинности моих прошлогодних предсказаний. Первое из них принадлежит одному французу, которому угодно было объявить всему свету, что кардинал де Ноайль еще жив, несмотря на фальшивое предсказание господина Бикерстаффа. Но насколько можно доверять французу, паписту и врагу, когда он отстаивает свои интересы против английского протестанта, преданного своему правительству, я предоставляю судить искреннему и беспристрастному читателю.

Другое возражение стало злополучным поводом к этому спору и относится к одному месту в моих предсказаниях, где говорилось, что смерть мистера Партриджа произойдет 29 марта 1708 года. Это он соизволил полностью отрицать в своем календаре на предстоящий год, при этом таким неджентльменским (прошу простить за выражение) образом, о котором я уже говорил выше. В этом труде он прямо утверждает, что он «не только жив теперь, но также был жив 29 марта», то есть в тот самый день, когда, по моему предсказанию, он должен был умереть. Это и есть предмет нашего теперешнего спора, который я собираюсь вести со всей возможной краткостью, ясностью и спокойствием. Я чувствую, что в этом споре к нам будут прикованы взоры не только Англии, но и всей Европы, и я не сомневаюсь, что ученые всех стран примут в нем участие на той стороне, где они усмотрят больше здравого смысла и истины.