Тут я посмотрел на него очень строго и спросил, кто дал ему этот заказ и как он попал сюда. «Да меня, сэр, – говорит он, – послал сюда гробовых дел мастер, а заказ сделал один почтенный джентльмен, душеприказчик покойного доктора. Наш негодяй носильщик, видимо, лег и уснул где-нибудь со своим черным сукном и подсвечниками, а то бы он уже был здесь, и мы теперь обивали бы стены». – «Сэр, – говорю я, – последуйте моему дружескому совету и поскорее убирайтесь отсюда, потому что я слышу голос моей жены (который, кстати, слышен довольно ясно), а вот в этом углу стоит хорошая дубинка, тяжесть которой уже кое-кому приходилось испытать; если такая свеча окажется в ее руках и она узнает, зачем вы явились сюда, то я, даже не вопрошая звезды, могу вас уверить, что эта дубинка будет использована со значительным ущербом для вашей особы». – «Сэр! – восклицает он, отвешивая вежливый поклон. – Я вижу, что ваша скорбь по покойному доктору несколько расстроила вас, но завтра рано утром я снова приду сюда со всеми необходимыми вещами». Я не упоминаю Бикерстаффа и я не говорю, что некий господин астролог преждевременно разыграл роль моего душеприказчика. Но я предоставляю всему свету судить об этом и заявляю, что тот, кто сопоставит факты, вряд ли сможет ошибиться.

Ну-с, затем я снова запер дверь и приготовился лечь в постель в надежде хоть немного отдохнуть и успокоиться после стольких беспокойных приключений. Только что я погасил свечу, как кто-то опять изо всей силы начал стучать в дверь. Я открываю окно и спрашиваю, кто там и что ему нужно. «Я Нед, пономарь, – отвечает он, – и пришел узнать, не оставил ли доктор каких-либо распоряжений относительно надгробной проповеди, и где его должны похоронить, и нужна ли простая могила или выложенная кирпичом?» – «Ах ты, негодник, – говорю я, – ты прекрасно меня знаешь. Ты знаешь, что я не умер, как же ты смеешь меня так оскорблять?» – «Увы, сэр, – отвечает этот парень, – об этом уже напечатано, и весь город знает, что вы умерли. Да вот и столяр, мистер Уайт, кончает приделывать винты к вашему гробу. Он сейчас принесет его сюда и очень боится, что опоздал». – «Негодяй и бездельник, – говорю я, – завтра ты на собственной шкуре узнаешь, что я жив и жив по-настоящему!» – «Ну уж это странно, сэр, – говорит он, – что вы держите вашу смерть в таком секрете от нас, ваших соседей. Можно подумать, что вы собираетесь лишить церковь того, на что она имеет законное право. Позвольте мне сказать вам, что со стороны того, кто так долго находил себе заработок на небесах, это уже совсем некрасивый поступок». – «Тсс… тсс… – говорит другой негодяй, стоявший рядом с ним, – идите, доктор, и скорей завернитесь в ваш фланелевый саван, а то вот к вам идет целая свора плакальщиков в черных одеяниях. Как неприлично с вашей стороны стоять здесь, у окна, и пугать людей, когда вы уже должны были бы целых три часа лежать в гробу!»

Короче говоря, из-за всех этих гробовщиков, бальзамировщиков, столяров, пономарей и проклятых уличных продавцов элегий, посвященных памяти покойного доктора и астролога, я в эту ночь ни на мгновение не мог сомкнуть глаз, и с тех пор у меня нет ни минуты отдыха. И я не сомневаюсь, что у этого мерзкого эсквайра Бикерстаффа хватит наглости утверждать, что он не имеет никакого понятия обо всех этих людях. Он, видите ли, добрый человек, ничего обо всем этом не знает, и честный Исаак Бикерстафф, могу вас уверить, слишком дорожит своим достоинством, чтобы стать сообщником шайки негодяев, которые шатаются ночью по улицам и беспокоят добрых людей во время сна. Но он жестоко ошибается, если считает весь мир слепым. Ибо есть на свете некий Джон Партридж, который носом чует мерзавца даже на таком далеком расстоянии, как Граб-стрит, хотя бы он проживал на самом высоком чердаке и, подписываясь, ставил «эсквайр». Однако постараюсь сдержать себя и буду продолжать свой рассказ.

В течение следующих трех месяцев я не мог выйти из дому без того, чтобы кто-нибудь не подошел ко мне и не сказал: «Мистер Партридж, мне еще не уплачено за гроб, в котором вы были недавно похоронены». – «Доктор, – кричит другой мерзавец, – неужели вы думаете, что люди могут существовать, бесплатно копая могилы? Следующий раз, когда вы умрете, можете сами звонить по себе в колокол вместо Неда». Третий негодяй берет меня за локоть и интересуется, как это у меня хватает совести бродить по городу, не заплатив за собственные похороны. «Боже мой, – говорит еще один, – я готов поклясться, что это честный доктор Партридж, мой старый друг. Но ведь он, бедняга, уже умер». – «Извините, – обращается ко мне другой, – вы так похожи на моего старого знакомого, с которым я обыкновенно советовался по ряду личных вопросов. Но – увы! – он ушел туда, откуда нет возврата». – «Смотрите, смотрите, смотрите! – восклицает третий, вытаращив на меня глаза. – Можно подумать, что это наш сосед, составитель календарей, выполз из могилы, чтобы еще раз взглянуть на звезды в этом мире и, совершив путешествие в другой, доказать, насколько он усовершенствовался в искусстве предсказывать будущее».

Наконец, даже сам священник, читающий проповеди в нашем приходе, человек хороший, рассудительный и благоразумный, раза два или три присылал за мною, чтобы я явился к нему и позволил прилично похоронить себя или представил ему серьезные основания в пользу иного решения вопроса. Если же меня похоронили в каком-нибудь другом приходе, то чтобы я представил свидетельство о погребении, как это требуется по закону[253]. Моя бедная жена чуть с ума не сошла из-за того, что все называли ее вдовой Партриджа, когда она прекрасно знала, что это неправда, и все-таки раз в полгода ее вызывают в суд для получения вдовьих документов.

Но больше всего неприятностей доставляет мне жалкий шарлатан, который занимается моей профессией у меня под самым носом и в своих печатных объявлениях с припиской Nota bene[254] доводит до всеобщего сведения, что он живет в доме покойного мистера Джона Партриджа, человека изобретательного и остроумного, знаменитого специалиста по кожевенному делу, медицине и астрологии.

Но чтобы показать, как далеко преступный дух зависти, злобы и мстительности может завести некоторых людей, я добавлю еще, что мой анонимный преследователь заказал для меня надгробный памятник у резчика по мрамору и хотел воздвигнуть его в приходской церкви. Эта омерзительная и дорогостоящая подлость действительно удалась бы, если бы я полностью не воспользовался своим влиянием в приходском управлении, где в конце концов большинством всего двух голосов было решено, что я жив. Так как эта хитрая затея провалилась, то на свет появляется длинная траурная элегия, украшенная изображением песочных часов, заступов, черепов, лопат и скелетов, с эпитафией, совершенно явно написанной с целью надругаться надо мной и над моей профессией, как будто я уже лет двадцать лежу под землей.

И после такого варварского обращения разве может весь свет осуждать меня, когда я спрашиваю, во что превратилась свобода англичанина и где свобода и собственность, которую явился защищать мой старый славный друг. Мы изгнали папизм из пределов нашего государства и отправили рабство в чужие страны. Одно только искусство остается в цепях, раз человек ученый и выдающийся открыто подвергается публичному оскорблению, несмотря на многочисленные и полезные услуги, которые он ежедневно оказывает обществу. Было ли когда-нибудь слыхано, даже в Турции или в Алжире, чтобы государственный астролог был так издевательски лишен жизни невежественным обманщиком или был сжит со света сворой подлых горластых уличных торговцев? И хотя я издаю календари и публикую объявления, несмотря на то что я представляю свидетельство о том, что я жив, подписанное священником и церковным старостой, и все это засвидетельствовано под присягой на трехмесячных сессиях, на свет появляется полное и верное описание смерти и погребения Джона Партриджа. Истина попрана, свидетельствами под присягой пренебрегают, показания серьезных людей презирают, и соседи смотрят на человека так, как будто он уже умер семь лет назад и заживо похоронен среди своих друзей и знакомых.