Он человек без чувства стыда или чести, как есть люди без чувства обоняния. А потому доброе имя имеет для него ту же цену, как для последних – изысканное благовоние. Каждый, кто взялся бы описать нрав змеи, волка, крокодила или лисы, разумеется, стал бы это делать ради блага других, а не из личных чувств любви или ненависти к этим животным.

Точно так же его светлость – один из тех, к кому я не питаю ни личной любви, ни ненависти. Я встречаюсь с ним при дворе, в его собственном доме и изредка в моем (ибо он удостаивает меня своими посещениями); и, когда эти страницы станут известны, он, по всей вероятности, скажет мне, как уже сказал однажды, что ему чертовски набили морду, и тут же с величайшей в мире легкостью переведет разговор на погоду или осведомится, который час. А потому я приступаю к делу, с тем большей охотой, что, конечно, не рассержу его и никоим образом не нанесу вреда его доброму имени. Такова та вершина счастья и покоя, которой достиг граф Уортон и куда прежде него не мог взобраться ни один философ.

Выполняя свою задачу, я сначала дам характеристику его светлости, а затем, в подтверждение ее, расскажу о некоторых фактах его правления.

Мне очень хорошо известно, что характер человека лучше всего познается из его поступков, но, так как деятельность лорда Уортона ограничивается его административной деятельностью в Ирландии, его характер, вполне возможно, содержит и нечто большее, что за краткостью времени и ограниченностью места он не имел возможности проявить.

Граф Томас Уортон, вице-король Ирландии, благодаря своему удивительному здоровью, переступив несколько лет тому назад через известный возраст, не проявляет заметных признаков старости ни телом, ни рассудком, несмотря на то что давно предается всем тем порокам, которые обычно изнашивают и то, и другое. Его поведение впору молодому человеку в двадцать пять лет. Прогуливается ли он или насвистывает, божится ли, ведет похабные разговоры или ругается, – с каждым из этих занятий он справляется лучше юриста, всего три года проведшего в Темпле. С тем же изяществом и в том же стиле он обрушивается с бранью на кучера посредине улицы в королевстве, где он правитель, и это в порядке вещей, ибо таков его нрав, и ничего другого от него и не ждут. Лицемер он слабый и неумелый враль, хотя он чаще всего прибегает к этим двум талантам и больше всего ими гордится. Если он достигает цели с помощью лжи, то скорее благодаря частому ее применению, нежели искусству, ибо его обман обнаруживается иногда через час, часто – в тот же день, всегда – через неделю. Он непринужденно рассказывает свои небылицы в смешанном обществе, хотя ему известно, что половина слушающих – его враги, что, несомненно, выведут его на чистую воду, как только расстанутся с ним. Он торжественно клянется вам в любви и преданности, и не успеваете вы повернуться к нему спиной, как он уже всем говорит, что вы пес и мошенник. Он неизменно посещает богослужения с торжественностью, какая полагается ему по должности, но будет рассказывать похабные непристойности и богохульствовать у церковных дверей. В политике он пресвитерианец, в религии – атеист, но в настоящее время он изволит блудить с паписткой. В своих отношениях с людьми он взял себе за общее правило стараться опутать их ложью, для чего существует у него одно-единственное средство – смесь из вранья и клятвенных заверений. Его он применяет безразлично и к фригольдеру с доходом в сорок шиллингов, и к тайному советнику, и этим способом ему нередко удается обмануть или позабавить легковерных и честных людей, и так или иначе он добивается своей цели. Сегодня он открыто лишает вас должности, потому что вы не принадлежите к его партии, а назавтра встретит или призовет вас как ни в чем не бывало, дружески обнимет вас за плечи, с величайшей непринужденностью и фамильярностью сообщит вам, чего его клика добивается в парламенте, попросит вас присутствовать на заседании и уговорить друзей, чтобы и они пришли, хотя он превосходно знает, что как вы, так и ваши друзья – его противники в том самом деле, о котором он ведет речь. При всей нелепости, смехотворности и грубости этого приема он не раз добивался успеха: некоторым людям свойственна неуклюжая застенчивость, и, застигнутые врасплох, они не умеют отказать; к тому же каждый человек всегда таит какие-нибудь надежды или опасения и потому остерегается доходить до крайности в отношениях с влиятельными особами, даже если для этого есть достаточно поводов. Он спустил свое состояние, пытаясь разорить одно королевство, и нажил состояние, когда преуспел в разорении другого. Обладая изрядным природным умом, великолепным даром слова и довольно изящным остроумием, он обычно худший в мире собеседник: его мысли целиком заняты распутством или политикой, так что все его речи заполнены непристойностями, богохульством или делами. Чтобы наслаждаться двумя первыми, он пользуется услугами своих фаворитов, единственный талант которых – потешать его светлость рассказами обо всех известных в городе распутствах. В деловом отношении он, говорят, весьма ловок там, где нужно пустить в ход интригу, и, кажется, целиком перенес на общественные дела присущий ему в юности талант к любовным интрижкам. Чтобы придать вес своей любви, тщеславный юнец, с риском сломать себе шею, в полночь карабкается через стену или лезет в окно к простой девчонке, куда мог бы свободно войти через дверь и в полдень. Его светлость, упражнения ли ради или ввиду особых преимуществ для своей политики, прибегает к самым темным, беспокойным и извилистым тропкам даже в тех обычных делах, которые с тем же успехом разрешились бы попросту или все равно пошли бы своим чередом, независимо от его вмешательства.

С безразличием стоика сносит он любовные приключения своей супруги и считает себя вполне вознагражденным рождением детей для продолжения рода, не утомляя себя обязанностями отцовства.

Им владеют три страсти, редко соединяющиеся в одном лице, ибо, свойственные различным характерам, они естественно исключают друг друга. Это жажда власти, жажда денег и жажда удовольствий. Иногда они царят над ним поочередно, иногда все вместе. С тех пор как он прибыл в Ирландию, он, по-видимому, с наибольшим увлечением предается второй из них, и не без успеха: менее чем за два года своего правления, по самым скромным подсчетам, он нажил сорок пять тысяч фунтов, одну половину – обычным путем, другую – благоразумным.

Одной даме, я помню, он сам сказал, что не было случая, чтобы он отказал дать обещание или сдержал его, в отношении ее (она просила его о пенсии) он клялся сделать исключение. Но и это обещание он нарушил и тем обманул, как я должен признаться, нас обоих.

Но я прошу не смешивать простое обещание со сделкой, ибо в последнем случае он, конечно, будет соблюдать условия, если они сулят ему выгоды.

Таков характер его светлости…

Милорд!

То, что я имел честь высказать вашей светлости в недавней нашей беседе, не было для меня мыслью новой, возникшей случайно или произвольно, но плодом долгих размышлений, и с тех пор суждения некоторых весьма сведущих лиц, к которым я обратился за советом, еще более утвердили меня в справедливости моих соображений. По их общему мнению, ничто не будет столь полезным для развития наук и улучшения нравов, как действенные меры, рассчитанные на исправление, улучшение и закрепление нашего языка, и они полагают вполне возможным осуществить такого рода предприятие при покровительстве монарха, поддержке и поощрении его министров и стараниях надлежащих лиц, для этого избранных. Я с радостью услышал, что ответ вашей светлости отличается от того, что в последние годы принято говорить в подобных случаях, а именно что дела такого рода следует отложить до мирного времени – общее место, настаивая на котором, иные зашли так далеко, что рады бы любыми средствами заставить нас не думать о соблюдении наших гражданских и религиозных обязанностей из-за войны, которую мы ведем за границей.