Я лежала, всё ещё не в силах поверить в происшедшее. В то, чтоония... чтомы...

Мысли путались, не находя опоры. Всё, что было до этого — страх, сопротивление, попытки бежать — казалось теперь далёким, почти нереальным сном. А реальностью было его тело, тёплое и твёрдое подо мной, его рука, лежащая на моей спине. Я слышала, как его сердце постепенно успокаивается, его дыхание выравнивается. Он не говорил ничего. Он просто держал меня, и в этом молчании было больше понимания и принятия, чем в любых словах.

Я закрыла глаза, вдыхая его запах, и впервые за долгое время почувствовала не тревогу, а странное, глубокое чувство... дома. Как будто после долгих лет скитаний я наконец-то нашла то место, где должна быть. И этим местом оказались объятия дракона.

Его рука гладила меня по платью, по тому самому, что теперь было помято, порвано и пропахло им. Шёлк скользил под его пальцами, но барьер, даже такой тонкий, казался сейчас лишним.

— Надо снять с тебя его, — сказал задумчиво Андор, его голос был низким и густым от недавней страсти. Его пальцы нашли застёжку на моём плече.

Я не сопротивлялась. Во мне не осталось сил ни на что, кроме как лежать и чувствовать. Позволить ему делать то, что он хочет.

— Хочу всю тебя видеть... — он сбросил платье. Его взгляд был тяжёлым, горящим. — ...всегда. И чем чаще, тем лучше.

От этих слов, от этого пронизывающего взгляда, моя магия, всегда такая непослушная, откликнулась сама. Лёгкая дрожь, знакомый щелчок — и моя человеческая форма отступила. Два пушистых золотистых уха торчком выскочили на голове, а тяжёлый, шелковистый хвост бессильно упал на простыни.

Я зажмурилась, ожидая насмешки или удивления. Но вместо этого он засмеялся. Не издевательски, а с тем самым, глубоким, довольным звуком, что исходил из самой его груди.

— Идеально, — прошептал он, и его пальцы погрузились в мех моего уха, заставляя его дёрнуться. Затем его рука скользнула ниже, по моей спине, к основанию хвоста.

Я вздрогнула, когда его пальцы коснулись самой чувствительной точки. Это было даже интимнее, чем всё, что было до этого. Он касался самой моей сути.

— Вот так, — он притянул меня ближе, его губы коснулись моего уха. — Никаких масок. Никаких уловок. Только ты. Моя золотая лисичка. Моя пара.

И лежа в его объятиях, с моими ушами, дрожащими от его дыхания, и его рукой, лежащей на моём хвосте, я впервые не чувствовала стыда или страха. Я чувствовала себя... принятой. Понятой. Целой.

Я провалилась в сон, тяжелый, как свинец, и без сновидений. Сознание утекало сквозь пальцы, смытое усталостью, шампанским и... им. Когда я проснулась, первая мысль была туманной и обманчиво спокойной: «Приснилось».

Потом я открыла глаза.

И всё рухнуло.

Я была не в своей спальне. Не в своей узкой кровати под одеялом с казённым запахом порошка. Над моей головой был не потолок с трещинкой, за которой я следила.

Потолок был высокий, тёмный, из резного дерева. Свет фильтровался сквозь тяжелые шторы, отбрасывая на стены причудливые тени. Воздух был другим — густым, пропахшим дымом, старыми книгами, дорогой кожей и... им. Сладковатым, острым, диким ароматом, который теперь, казалось, въелся в мою кожу. Я лежала голой, укутанной с головой в невероятно мягкое, тяжелое одеяло. Шёлк наволочки был холодным под моей щекой. Тело ныло приятной, глубокой усталостью, а между бёдер было тепло и... пусто. Слишком пусто.

И тогда память накрыла меня снопом искр — его руки, его губы, его рык, его слова... «Моя пара».

Это не был сон.

Это было правдой.

Я медленно повернула голову на подушке. Простыня рядом была смята, но пуста. От него осталось лишь теплое пятно и легкий, всепроникающий запах.

Сердце заколотилось, смесь паники и какого-то щемящего, нового чувства сжало горло. Я была в его постели. В его спальне. В его мире. И всё, что я пыталась построить — свои стены, свои правила, свою безопасность — лежало в руинах. Оставалась только я. Голая. И он.

И тишина, звенящая громче любого утреннего шума.

Я зарылась с головой в одеяло, пытаясь спрятаться от нового дня, от этой комнаты, от осознания того, что всё по-настоящему. Шёлк пах им, и этот запах сводил с ума, напоминая о каждом прикосновении, каждом вздохе.

И тут его голос, низкий, с утренней хрипотцой, прозвучал так близко, что мурашки пробежали по коже:

— О, проснулась, моя сладкая? — Он где-то рядом, возможно, сидит на краю кровати. Я почувствовала, как матрас прогнулся под его весом. — Да не прячься ты.

Ладонь, широкая и тёплая, легла на одеяло чуть выше моего плеча. Не давя, просто... утверждая своё присутствие. Свое право быть здесь.В его тоне не было насмешки. Была та же, знакомая теперь, нежность, смешанная с лёгким, снисходительным amusement. Как будто он не просто видел моё смущение, а находил его... забавным. Милым.

Я замерла под одеялом, затаив дыхание. Спрятаться было бесполезно. Он всё равно нашёл бы меня. Он всегда находил.

— Так и будешь под одеялом лежать? — продолжил он, и я услышала, как в его голосе пробивается улыбка. — Между прочим, это прямое приглашение меня к тебе в постель.

От такой наглости и откровенности у меня внутри всё перевернулось. Я пискнула — коротко, беспомощно, совсем по-звериному — и в следующее мгновение, движимая чистой паникой и смущением, вскочила с кровати, отскакивая от него и закутываясь в одеяло, как в единственную возможную броню.

Одеяло было тяжеленным, я чуть не споткнулась о его край, но удержала равновесие, стоя посреди его огромной спальни, вся пылающая, с растрёпанными волосами и, наверное, глупыми глазами.

И он рассмеялся.

Это был не тот хищный, самодовольный смех, что я слышала в баре. Это был открытый, искренний, полный настоящего веселья звук. Он откинул голову, и его смех заполнил комнату, смывая остатки ночной напряжённости.

— Боги, — выдохнул он, всё ещё смеясь и проводя рукой по лицу. — Ты просто прелесть. Настоящая фурия с одеялом.

Он сидел на краю кровати, одетый лишь в низкие спортивные штаны, и его торс, мощный и испещрённый шрамами, дышал спокойно. Смех делал его моложе, почти беззаботным. И от этого зрелища что-то ёкнуло у меня в груди. Не страх, не злость. Что-то тёплое и опасное.

— Ладно, ладно, — он поднял руки в жесте примирения, но глаза его всё ещё смеялись. — Не нападай. Я сдаюсь. Ты победила. Великая Воительница в Одеяльных Доспехах.

— Кстати, секс был потрясным, — сказал он.

Сказал так же легко и непринуждённо, как если бы комментировал погоду за окном. Без тени сомнения, без намёка на ложную скромность. Просто констатация факта, произнесённая с той самой драконьей прямотой, что всё ещё сводила меня с ума. От этих слов у меня перехватило дыхание, а по щекам разлился такой жар, что, казалось, можно было поджарить яичницу. Я стояла, закутанная в своё одеяло-убежище, и чувствовала, как все воспоминания той ночи — его прикосновения, его стоны, его вес на мне — накатили с новой, ослепляющей силой.

«Потрясным». Это было слишком мелкое слово для того урагана ощущений, что он во мне вызвал. Это было... всепоглощающим. Перерождением. Я не нашлась, что ответить. Какое-то глупое «спасибо» застряло в горле. Вместо этого я просто уставилась на него, широко раскрыв глаза.

Он наблюдал за моей реакцией, и его губы тронула та самая, хитрая, довольная ухмылка.

— Что? — он приподнял бровь. — Не веришь? Или просто стесняешься?

Он поднялся с кровати и сделал шаг ко мне. Я инстинктивно отпрянула, но спина упёрлась в прохладную стену.

— Могу продемонстрировать ещё раз, — прошептал он, уже совсем близко. — Для закрепления материала. Что бы ты не сомневалась.

— Верю! Знаю! — пискнула я, даже взизгнув от смущения, и тут же, следуя его указанию, развернулась и, не выпуская одеяла-спасательного круга, пошла к двери, за которой должна была быть ванная.