Я прошёл в свой кабинет, тяжело опускаясь в кресло. Влажная одежда неприятно липла к коже, но физический дискомфорт был ничто по сравнению с хаосом внутри. План действий был лишь один — положить конец этому безумию. Любой ценой.

И тут влетела Людмила. Дверь с грохотом ударилась о стену. Она стояла на пороге, вся пылая злостью, которую, казалось, можно было потрогать руками. Её жёлтые глаза горели, а руки снова упёрлись в боки.

— Дурака кусок, Андор! — её голос прозвучал не как крик, а как низкое, ядовитое шипение, полное презрения.

Я не стал её останавливать. Не стал возражать. Я просто смотрел на неё, чувствуя полную правоту каждого её слова.

— Довёл девчонку до обморока! — она сделала шаг вперёд, тыча в мою сторону пальцем. — Два хвоста у неё выросли от горя, а ты тут в позу встаёшь, «дай ей пространство»! Какое ещё пространство, когда у неё душа рвётся на части?!

Она подошла к самому столу и с силой ударила по нему ладонью.

— Ты дракон или нет?! Где твоя метка, которая раз и навсегда поставит всё на свои места? Или ты ждёшь, пока она сама к тебе на шею сядет с повинной?

Она была права. Абсолютно, унизительно права. Я ждал... Чего? Идеального момента? Когда она сама придёт, простит всё, и мы соединимся в порыве страсти и взаимопонимания? Я, древний дракон, повелитель стихий, вёл себя как наивный юнец, верящий в сказки.

Я ждал, пока наша связь сама всё расставит по местам. А вместо этого получил две недели молчаливой пытки, стадион и её безвольное тело на холодной земле.

«Жуткая агония». Да. Именно так это и выглядело. И виновником был я. Своим бездействием. Своей глупой, возвышенной верой в то, что всё должно сложиться «как надо». Сжав кулаки, я поднялся. Облик дракона рвался наружу, чешуя проступила на тыльной стороне ладоней. Хватит. Хватит ждать. Хватит этой боли. Если она не может принять эту связь сама, я помогу ей. Я заставлю её тело, её душу, её саму суть помнить, кому она принадлежит. Не из жестокости. А чтобы положить конец этим мучениям. Для нас обоих.

Людмила, со всей её грубостью, вскрыла самый главный нарыв. Пора действовать.

— Куда собрался! — её голос, как удар хлыста, остановил меня на полпути к двери. Я обернулся. Людмила стояла в дверях, её лицо выражало уже не ярость, а холодное, профессиональное презрение. — Теперь вот жди, когда оклемается!

Её слова врезались в сознание, мгновенно гася вспышку драконьей решимости. Она была права. Снова права. Какая может быть «метка», какое может быть «решение проблем», когда она лежит там, бледная и обессиленная, по моей вине.

— В сознание пришла, — Людмила выдохнула, скрестив руки на груди. — Но она слаба. Очень. Физически и... — она многозначительно ткнула пальцем в свой висок, — ...здесь. Ей нужен покой. А не твои драконьи порывы.

Она смотрела на меня, и в её взгляде читался немой вопрос: «Ты, наконец, понял, идиот?»

И я понял. С горечью и стыдом. Моё «решение» — наскоком, силой, пока она слаба — было бы не исцелением, а новым насилием. Ещё одним подтверждением её страхов, что я вижу в ней лишь собственность, которую нужно пометить. Я медленно разжал кулаки. Чешуя с тихим шелестом скрылась под кожей.

— Хорошо, — произнёс я, и голос мой прозвучал приглушённо. — Я подожду.

Но на этот раз «ждать» означало не бездействовать. Это означало быть рядом. Не как тень, а как... опора. Тихая, ненавязчивая, но незыблемая. Чтобы, когда она окончательно придёт в себя, она знала — я здесь. Не чтобы требовать. А чтобы защищать. Даже если защищать её пришлось бы от неё самой. Или от меня.

Людмила кивнула, её гнев, казалось, испарился так же быстро, как и возник. Она развернулась и вышла из кабинета, оставив за собой тяжёлую, но уже не враждебную тишину.

Только она могла себе позволить так разговаривать со мной. Не из-за дерзости или глупости. А потому что за её грубостью стояли века безоговорочной преданности.

Она была другом моей семье. Настоящим. Не тем, кто искал выгоды от близости к роду Всеславских. Пусть век оборотней не так долог, как у драконов, и ей уже перевалило за четыреста лет, в своё время она принимала роды у моей матери. Она была той, кто первым поднял меня, новорождённого дракончика, и её твёрдые, уверенные руки не дрогнули тогда, как не дрогнули сейчас, когда она отчитывала меня за глупость. Она видела нашу семью во всей её мощи и во всех её слабостях и её слова, пусть и облечённые в форму ругательств, всегда были направлены на сохранение этой семьи. Сейчас её семьёй была Диана. Та, что по её мнению, должна была стать её частью.

Я снова сел в кресло, но уже не с тяжестью поражения, а с холодной, выверенной решимостью. Людмила была права. Нужно было ждать. Но ожидание теперь обретало новый смысл. Это была не пауза. Это была подготовка, чтобы когда Диана окрепнет, я был готов предложить ей не ярость и не требование, а то, в чём она действительно нуждалась. И если для этого требовалось проглотить свою гордость и слушать ворчание оборотня — что ж, я был к этому готов. Ради неё.

Метка... Да, сила связи оставалась бы прежней, нерушимой. Но эта вечная, грызущая боль при разлуке — она бы исчезла. Она смогла бы отдалиться, и я бы не чувствовал каждый её шаг как нож в грудь. Не лежал бы ночами, сжимаясь от её одиночества, как от собственного. И... чёрт возьми, да. Я этого боялся. Не давал ей метку не из благородства. А потому что в глубине души хотел привязать её к себе под страхом этой самой боли. Чтобы у неё не было выбора. Чтобы малейшая попытка отдалиться причиняла ей такую агонию, что она бы вернулась.

Я хотел её рядом. Любой ценой. Даже ценой её мучений. Даже ценой того, чтобы она была со мной не по желанию, а по принуждению, скованная незримыми цепями нашей нерукотворной связи.

«Идиот!» — Людмила была права. Я был глупцом, слепым эгоистом, который чуть не уничтожил самое ценное из-за своего страха и жажды контроля.

Глядя на её бледное лицо в медпункте, я наконец это понял. По-настоящему. Любовь — или та всепоглощающая одержимость, что я звал любовью, — не должна быть тюрьмой. Она не может держаться на страдании. Метка была не цепью. Она была мостом. Мостом, который давал ей свободу, а мне — уверенность. И если я хочу, чтобы она была со мной, мне нужно было научиться доверять. Доверять ей. Доверять нашей связи. И отпустить.

Дракон во мне бушевал.

Отпустить?

Это слово было чуждым, противоестественным. Оно резало глубже любого клинка. Драконья суть не знала таких понятий. Она знала только:«Вижу — хочу — беру. Моё — навсегда». И эта моя, первобытная половина, рвалась наружу, требуя метить, закреплять, приковывать. Чтобы ни шагу. Чтобы всегда чувствовать. Чтобы её боль была моей болью, а её побег — моей пыткой.

И мысль лишиться этой боли... она пронзила меня с новой, изощрённой силой. Это была бы не свобода. Это была бы ампутация. Отсечение самой живой, самой острой части меня, что сформировалась вокруг неё. Как я мог отпустить то, что стало воздухом? Как я мог добровольно отключиться от этого безумного, всепоглощающего радара, что был настроен на неё одну?

Это было похоже на предложение вырвать собственное сердце и надеяться, что оно будет биться где-то там, отдельно. Невозможно. Безумно. Я сжал виски пальцами, пытаясь заглушить рёв инстинкта. Он был прав. По-своему, по-драконьи, он был прав. Но я видел её лицо. Видел, как она разбивается об эти невидимые стены.

И этот образ перевешивал. Горькой, невыносимой тяжестью.

Я пролежала в медпункте три дня. Физически силы потихоньку возвращались — ноги больше не подкашивались, в глазах перестало темнеть. А вот боль... та самая, глубокая, ноющая пустота внутри — не утихала. Она стала тише, приглушённее, но никуда не делась. Как заноза в самом сердце.

Слова Людмилы, её яростный выкрик про «метку», не выходили из головы. Что это было? Очередной драконий ритуал? Ещё один способ привязать меня к себе навеки?