Тончайшим средством критики христианских канонических текстов, а следовательно, и самой религии становится в руках Рабле пародия. В I главе Книги второй перечисляются имена пятидесяти девяти королей, совсем так же, как в библии имена иудейских патриархов и царей (Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова и т. д.). Зачем понадобилось это писателю? Оказывается, затем, чтобы в конце главы задать читателю в самой безобидной форме опасный вопрос: «Не верится вам, что ли? Ну, и мне тоже не верится». Вы будете смеяться, разгадав тайный замысел Рабле, он же с притворной строгостью прикрикнет на вас: «Перестаньте же хихикать и помните, что правдивее евангелия ничего нет на свете». Мы эту фразу взяли из другого места книги, но не нарушили логическую связь мыслей писателя.
Издеваясь над средневековой наукой, над богословскими и юридическими сочинениями, обильно уснащенными цитатами и ссылками на античные авторитеты или священное писание, Рабле неоднократно пародирует манеру «ученых» рассуждений, однако сами по себе встречающиеся в романе ссылки и цитаты (точнее — большая их часть) не выдуманы и свидетельствуют о громадной начитанности писателя.
Многочисленные каламбуры, игра слов — все направлено у Рабле к одной пели. Слово «gentilshommes» — дворяне, он переделывает на «jans-PILL'hommes», и дворяне уже предстают как грабители (русский переводчик нашел этому остроумную параллель — «д-ВОР-янчики»). Даже имена святых служат на страницах романа Рабле развенчанию церкви и религии. Такова святая Нитуш (святая Недотрога). Клятвы, ругательства с упоминанием различных святых в устах его героев выглядят также отнюдь не благочестиво.
Рабле не лиричен. Чувствительность чужда его таланту. Он бывает серьезен, иногда трогателен, когда рассказывает о «простодушия исполненном облике» своего Гаргантюа, когда говорит о печалях народных, но он спешит отогнать от себя набежавшую грусть и снова веселой шуткой смешит своего читателя. Однако Рабле поэт. Его мысль, его образы достигают порой эпического величия. Проза его иногда приобретает четкий ритм, он использует звуковую окраску слова (см. великолепное картинное описание бури в XVIII главе Книги четвертой).
Рабле часто непристоен. Чернышевский в статье «Возвышенное и комическое» писал: «У Гоголя находят много цинизмов; но цинизмы его еще очень благопристойны в сравнении с тем, что находим у Рабле, Сервантеса, Шекспира и даже у Вольтера»[11].
Рабле непристоен нарочито, непристоен из гневного протеста против церковного аскетизма и ставшей фальшивой фикцией в руках средневековых тартюфов морали. Гуманисты, люди большой культуры и самых возвышенных представлений о прекрасном в искусстве и в жизни, не боялись «цинизмов», пугавших стыдливых рецензентов, от которых в прошлом веке Чернышевский вынужден был защищать даже нашего скромнейшего сравнительно с Рабле и Боккаччо Гоголя.
Можно было бы изъять из книги Рабле неприличные шутки, но как пострадало бы от этого произведение великого писателя! Ибо подчас за самой грубой непристойностью скрывается у автора важная политическая или философская мысль. Например, Рабле пишет: «Воспрети им следовать примеру дворян, то есть жить на доходы и ничего не делать» (Книга третья, глава XXVII). Читатель увидит, в какой связи дается эта столь дерзкая для тех времен критика дворянства.
Создатель «Гаргантюа и Пантагрюэля» поистине может почитаться одним из основателей французского литературного языка. Сенеан, автор двухтомного исследования «Язык Рабле», пишет: «Иностранные обороты, классические языки, языки Возрождения, французский язык всех времен и всех провинций — все здесь нашло свое место и свою форму, нигде не производя впечатления какой-либо несвязности или несоответствия. Это всегда язык самого Рабле».
Возрождение принесло французскому народу новые знания, новые понятия, которые не имели еще в народном языке своего наименования. Необходимо было расширить сферу языка. Используя языки классической древности, Рабле ввел в обиход следующие термины, ставшие теперь международными: энциклопедия, катастрофа, категория, сарказм, прототип, аналогия, экзотика, параллельный и другие. Мы не приводили здесь слов, вошедших в фонд только французского языка.
Содействуя формированию общенационального единого языка, Рабле использовал язык провинции, французские диалекты, вытаскивал из-под спуда старины живописные архаизмы, приобщая их к новой жизни. Не все было принято народом, но многое осталось, вошло в повседневный речевой обиход, стало национальным.
Рабле сыграл огромную роль в истории общественной мысли Франции. Уже современники его видели в нем выдающееся явление своего века. Многие изречения Рабле превратились в крылатые выражения. Имя писателя стало популярным в народе, с ним связывали различные легенды и антиклерикальные анекдоты.
Во второй половине XVI века обстановка во Франции изменилась. Страшные братоубийственные войны потрясали страну; католики и гугеноты, уповая на Христа, проливали кровь и совершали чудовищные преступления. Имя Рабле стали произносить вполголоса, книги его читать украдкой.
Мериме в романе «Хроника времен Карла IX» воспроизводит с замечательной проницательностью характерную деталь эпохи, когда под видом молитвенника, в роскошном переплете, в бархатном футляре с серебряными застежками, скрывалась «Преужасная жизнь великого Гаргантюа, отца Пантагрюэля»…
В XVII столетии имя Рабле не забыто. За первые три десятилетия одиннадцать раз переиздавался его роман. Лучшие писатели века — Сирано де Бержерак, Шарль Сорель, Скаррон, Сент-Эвремон — ссылаются на него, цитируют его. Мольер говорит о Рабле в комедиях «Скупой» и «Школа жен» как о широко известном писателе. Лафонтен — восторженный почитатель таланта Рабле. В королевском дворце Блуа устраивают даже маскарады по мотивам его романа (1622 год, «Рождение Панурга»), но официального признания писатель не имеет.
Народный юмор Рабле, его грубоватые шутки, его тяготение к просторечию отпугивали блюстителей галантных нравов времен процветания салонов мадам де Скюдери и мадам де Рамбулье, осмеянных с таким мастерством великим Мольером («Смешные жеманницы»). Однако даже глубокие умы той поры не всегда были свободны от ложных взглядов века. Приведем отзыв Лабрюйера о Рабле: «Рабле непостижим: его книга — загадка, что бы там о ней ни говорили, загадка необъяснимая, это — химера, это лицо прекрасной женщины с ногами и хвостом змеи или какого-нибудь другого животного, еще более нелепого; это чудовищная смесь морали, тонкой и богатой, с грязной испорченностью».
Вольтеру (XVIII век) тоже случалось много несправедливого высказывать о Рабле и повторять салонные толки о грубости писателя. Но вот что он писал 12 апреля 1759 года своей приятельнице г-же дю Дефан: «Я перечитал после «Клариссы» («Кларисса Гарлоу», роман английского писателя Ричардсона. — С. А.) несколько глав Рабле — «Битва брата Жана Зубодробителя» и «Военный совет Пикрохола» (я их знаю почти наизусть), но я их перечитал с величайшим наслаждением, ибо это живейшая картина мира… Я раскаиваюсь в том, что когда-то много дурного наговорил о нем».
Дидро в сочинении «Прогулка скептика» называет имя Рабле вместе с именами Пьера Бейля, Монтеня, Вольтера, Свифта и Монтескье.
Композитор Гретри в 1785 году пишет комическую оперу «Панург на Острове фонарей».
Во время французской революции конца XVIII века некий аббат Женгене печатает книгу «Об авторитете Рабле в настоящей революции» (1791), в которой обнажает антиклерикальную и антимонархическую основу аллегорий писателя. Повествуя о том, сколько пошло материалов на одежду Гаргантюа, сколько коров съел королевский сын, Рабле показывает, как дорого обходятся короли народу, пишет Женгене. В этом смысл его фантастической картины; когда Рабле говорит о войнах Пикрохола, он вскрывает ничтожество и тщеславие королей их преступные помыслы, ведущие к войнам. Старый юридический и финансовый порядок осужден Рабле, и настоящая революция реализует предначертания великого писателя, не без основания заключает Женгене, призывая к тому, чтобы революция признала в Рабле одного из своих авторитетов.
