Симондон, безусловно, восхищался этими философскими системами, схемы построения которых он так блестяще расшифровывает. Это, кстати, одна из особенностей Симондона как историка философии: разработка истории философских схем через анализ их операций, а не герменевтику, сводящуюся к бесконечному комментированию. Напротив, для него важно расшифровать работу предыдущих философских систем, чтобы извлечь из них свое собственное предприятие, и сделать это, опять же, не для прямой доработки своей собственной системы в индивидуалистическом стиле, столь характерном для спекулятивной философии. В случае раннего текста, о котором здесь идет речь[64], критика Симондоном феноменалистического объективизма Канта и Конта скорее служит выявлению и принятию специфических достижений кибернетики как области, которая меняет традиционное распределение ролей между познающим субъектом и познаваемым объектом и тем самым переопределяет научную истину:

Тем самым кибернетика квалифицируется как межнаучная техника, определяющая оперативную взаимозависимость различных наук, изучающих структуру различных объективных феноменов.

Эпистемология кибернетики была одним из центральных проектов Симондона в начале 1950-х годов. В то время он пытался создать междисциплинарную исследовательскую группу по кибернетике на базе Высшей нормальной школы. В этих ранних работах Симондона эпистемология кибернетики приходит к определению и проекту создания общей аллагматики[67], которая стремится стать универсальной кибернетикой[68] и бросает вызов метафизическому порядку[69]. Общая аллагматика призвана стать философско-научным синтезом аналитической науки (то есть познания объективных структур через когнитивные операции) и аналогической науки (то есть познания операций через изобретение структур). Она также венчает «Историю понятия индивида», так как полностью наследует ее концептуальной экономике (то есть паре структура/операция). Проект аллагматики играет ключевую роль в переходе от индивида к индивидуации. Он предваряет и подготавливает переформулировку проблемы индивидуации, которая в итоге станет темой его главной работы, в которой аллагматика выступает лишь на втором плане и используется в основном как прилагательное («аллагматическое отношение», «аллагматическая операция»). Прекрасная иллюстрация «долгого пути», который, отнюдь не будучи лишним, кажется тем более необходимым, что позволяет изменить философский выбор приоритетов, выделить мысль среди ее объектов.

Как уже было сказано выше, философия является – или должна быть – символом бытия, а символ символизирует гостеприимство. Следовательно, философия должна обеспечить функцию гостеприимства, чтобы позаботиться о самой себе. Однако философская этика гостеприимства по отношению к объектам предполагает не только то, что философия должна принимать объекты, но и то, что она должна использовать эту функцию гостеприимства с особой осторожностью.

Действительно, хотя Симондон признает относительность всего философского метода, так как тот связан со своим объектным доменом, он в то же время и по этой же причине признает решающее значение метода: «…философия способна на то, на что способны ее парадигмы»[70]. Именно поэтому выбор объекта и его дорефлексивного основания оказывается весьма рискованным.

В связи с этим было бы интересно сравнить и сопоставить философское гостеприимство Симондона в отношении к внефилософским объектам с тем, как это сделал его научный руководитель по дополнительной диссертации о технических объектах Жорж Кангилем, когда, утверждая философскую ценность изучения медицинских практик и направлений мысли, заявил:

Симондон идет по стопам Кангилема, поскольку тоже отказывается от предубеждения, будто существуют естественно «хорошие», так сказать, «родные» объекты философии. Однако его беспокойная позиция контрастирует с доброжелательностью Кангилема. Действительно, несмотря на всю щедрость философии, ее принимающая функция не менее избирательна, поскольку выбор дорефлексивной области является решающим.

В этом отношении Симондон резко контрастирует с линией спекулятивного реализма 2000–2010-х годов. Например, в объектно ориентированной онтологии Грэма Хармана объектом, якобы выдвинутым на передний план в качестве главного героя философии, может быть что угодно[72]. Напротив, по мнению Симондона, не всякий объект поддается полноценному философскому упражнению рефлексивного мышления. Для этого существуют условия, такие как их плюривалентность, насыщенность спонтанной информацией, разнообразие субдоменов, способность их схем к аналогическому переносу и распространению на другие отдельные области через дисциплинарные или социокультурные границы.

Однако здесь нет аристократического презрения к объектам, недостойным философии, – некоторые объекты могут быть схвачены в других формах отношений: в эстетике, техноэстетике или дизайне, которые Симондон отнюдь не отвергает[73]. Через обход (detour) и посредничество практик, отличных от философии (таких как искусство, дизайн и даже маркетинг[74]), все объекты могут быть осмыслены философски без необходимости служить парадигмами для рефлексивного мышления и без претензий философии на их полное присвоение[75].

Философская позиция Симондона более радикальна, чем та, на которую указывает приведенное выше заявление Кангилема о «неизвестном материале». Объекты для Симондона – это не просто «материал», который философия должна присвоить себе; можно сказать, что это еще и среда, которая радикально ситуирует философию и лишает ее права собственности на саму себя вплоть до того, что делает ее чужой и даже чуждой (alien) самой себе, чтобы, наконец, заставить философию заново изобрести себя и стать тем, чем она является, то есть обнаружить свою нормативную функцию для культуры и постоянного возрождения гуманизма. Гуманизма, который каждая эпоха должна изобретать заново и который Симондон определяет, заимствуя слова Теренция: humani nil a me alienum puto, буквально – «чтобы ничто человеческое не было отчуждено от меня»[76].