…каждая теория познания предполагает теорию бытия. <…> Первый вопрос теории познания, следовательно, метафизический: каково отношение операции и структуры в бытии? Если ответом [на вопрос, что первично в бытии,] является структура, то мы придем к феноменалистскому объективизму Канта и Огюста Конта; тогда знание обязательно останется относительным и сможет бесконечно расширяться благодаря научному прогрессу[47].
Однако научный прогресс – это как раз один из тех случаев, когда позитивизм, будучи
…монизмом структуры… в ходе своего развития заново создает термин, который он изначально исключил [то есть операцию][48]. Структурный позитивизм вновь вводит понятие иерархии, жизненной или энергетической[49], и тем самым вновь вводит чистый динамизм, который независим от всякой структуры, поскольку она им производится[50].
Симондон характеризует позитивизм как структурный объективизм, координируемый эпистемологическим динамизмом законотворчества научной деятельности. Только математическая репрезентация и эпистемологическая рефлексия выходят из поля феноменальной объективности. Как средство выражения и координации «позитивных методов» различных наук, математика и эпистемология принадлежат к оперативному термину: их операции определяют субъектов позитивного знания перед его объектами, а те впоследствии сводятся к феноменальным релятам номологической структуры (то есть научные законы как постоянные раппорты без опор). Но ни субъекты, ни объекты позитивного знания, ни их взаимосвязи не являются самодостаточными. Отказываясь от онтологии, дискурса о бытии, позитивизм тем самым утверждает наличие высшего существа. Действительно,
…человечество – не феномен среди феноменов, не простой термин отношения. Человечество – это бытие, причем привилегированное бытие, источник познающего и действующего субъекта, которым является каждый индивид. Столь же реальное, как весь порядок известных и неизвестных феноменов, более реальное, чем каждый феномен, оно также более активно, более динамично, более богато нормативностью, чем любой индивид-субъект. Это бытие за пределами любого субъекта и любого феномена. Таким образом, на вершине иерархии наук оказывается рефлексивность мысли, которая обнаруживает бытие – более объективное, чем любое явление, и более заряженное оперативным динамизмом, чем любой субъект, поскольку любой субъект черпает из него свое происхождение. Эта рефлексивность обнаруживает в синтезе присущей субъекту операции и присущей объективным явлениям структуры уникальный принцип абсолютной нормативности. Соответственно, позитивизм отделяет область операций от области структур настолько глубоко, насколько это возможно, чтобы воссоединить их в уникальном бытии – человечестве, которое затем становится абсолютным принципом нормативности[51].
Короче говоря, порода возьмет свое[52], chassez la métaphysique, elle revient au galop! Таким образом, Симондон рискует придать метафизике важную роль и актуальность (что было довольно редким явлением в 1950-е годы).
Тем не менее можно задаться вопросом, не следует ли иначе понимать метафизику, переопределенную в симондоновском русле: не в традиционном смысле поиска того, что лежит за пределами физики и тем самым обосновывает науки, и не в современном смысле того, что их игнорирует, а как то, что находится «среди физики», между различными науками или проходит через них и не претендует на высший жанр науки. Как утверждает Симондон, кибернетика как «ничейная земля между науками» сама не является наукой: межнаучность имеет техническую природу[53], и именно поэтому техника – такой же союзник метафизики, как и натурфилософия.
4. Принимающая функция философии
Как свидетельствует символ «символа», в концепции и практике философии Симондона по отношению к объектам существует своего рода этика гостеприимства. Это то, что он называет принимающей функцией (fonction d'accueil), которую он считает главной функцией философии[54].
По его мнению, рефлексивное сознание философа должно сначала утвердиться в качестве принимающей среды внефилософского поля[55], содержащего «спонтанную проблематику»[56], «дорефлексивную область» (terrain pré-réflexif)[57] или парадигму[58]. Техника, например, «рассматривается не как подструктура [в отличие от мышления как надстройки в марксистской доктрине], но как парадигма», то есть как технология в смысле технического мышления, даже если она дорефлексивно встроена в технические объекты[59].
Однако выбор такой дорефлексивной области, из которой рефлексирующее сознание оказывается приведено в движение, является всеопределяющим, поскольку она «должна содержать в форме внутреннего напряжения достаточно большой потенциал информации» и быть достаточно «плюривалентной»[60], чтобы после долгого пути (long detour) философской рефлексии это сознание пришло к рефлексивному понятию без потери информации или даже с увеличением информации, изначально содержавшейся в дорефлексивной области в форме потенциала. Поэтому область, с которой начинается рефлексия, должна содержать этот потенциал, равно как и философ должен быть чувствителен к нему. Это «просветляющее поле, κύριος, пилотное поле»[61].
В этих ранних формулировках мы видим, как Симондон выбирает свои объекты (например, индивидуацию физических, живых, психологических существ, телеологические системы кибернетики) и что выбор объектного поля кардинально определяет метод, поскольку предписывает использовать такие понятия, как информация, индивидуация и трансдукция, заимствованные из дорефлексивных областей, о которых идет речь. В этом отношении Симондон признает и даже эксплицитно предполагает относительность метода в том смысле, что метод соотносится с объектом, а значит, неотделим от него[62].
Симондон теоретизирует и обосновывает эту неотделимость метода от объектного поля. В частности, он ставит под сомнение разделение между структурной аксиоматикой объективных феноменов и оперативной аксиоматикой методов[63] познающего субъекта, которое он приписывает кантианскому критицизму, а затем и контовскому позитивизму. Как было показано выше, это разделение, устанавливающее привилегию когнитивного закона над объектом, приводит к редукции последнего до чистого участника внешнего раппорта, до феномена. Таким образом, объект оказывается сведен к чистому реляту операции и когнитивного (а для Конта – прагматического) отношения – к научному закону. Метод, то есть работа мысли, остается, таким образом, незапятнанным никакими вещными загрязнениями (например, кантианским разделением вещи-в-себе и феномена, контовским отказом от метафизики). И наоборот, верхнеуровневая встреча операции (свойственной познающему и действующему субъекту) и структуры (свойственной объективным явлениям) обеспечивает точку абсолютной нормативности, иерархизирующей всю систему: моральный закон у Канта, религия человечества у Конта.
