Но в эти мгновения я не позволял себе думать о том, что принесет конец этому миру. Я просто позволял себе быть рядом, плечом к плечу с Касом, как это было всегда.

Как это всегда и должно быть.

ПРИНОСЯЩИЙ ПОГИБЕЛЬ, ДАРУЮЩИЙ ГНЕВ, ПЕРВОРОДНЫЙ БОГ СМЕРТИ И РАЗРУШЕНИЯ

Кастил

Укрывшись в тенях, липнувших к сырым стенам ниши, я ждал.

Мое терпение истощалось, но мне доводилось ждать и дольше — в тишине и неподвижности. Часы, проведенные в тесных пространствах в ожидании подходящего момента, чтобы заявить о своем присутствии. Именно так я поступил в Трех Реках, изучая перемещения местных Вознесшихся. Так я делал в Масадонии, когда следил за ней.

Я мог бы ждать целую вечность, если бы возникла нужда.

И я буду ждать, если потребуется. Потому что, если я обнаружу себя, они сделают поиски его еще более утомительными, чем сейчас.

«Они» — это Миллисент и мой брат. А «он» — не кто иной, как Каллум.

Все эти недели после возвращения Миллисент с Ревенантом они вели себя осторожно, держа его подальше от меня. Я догадывался, что они спрятали этого золотого ублюдка в одном из многочисленных переходов под столицей. В конце концов, Малик и его соратница сердца знали туннели лучше меня. Сегодня вечером я увидел, как Малик входит в Храм Теней, и последовал за ним. Я не удивился, когда он прошел через одну из боковых дверей целлы — внутреннего святилища древнего Храма, — которая вела в лабиринт подземных ходов. К тому моменту, когда Малик нашел Миллисент, мы, должно быть, были уже почти под самыми пиками Элизиума.

А я нашел Каллума.

— Можешь есть, а можешь сдохнуть с голоду, — донесся голос Миллисент, резкий и хлесткий, как удар кнута. — Мне правда всё равно.

Ответом был тихий, вкрадчивый смешок.

— Очевидно, что тебе не всё равно.

При звуке голоса Каллума этер прихлынул к моей коже. Он звучал в точности так, как я помнил по его визитам в мою камеру. Добродушно. Дружелюбно. Вежливо.

— Иначе, — продолжал Каллум, — тебя бы здесь не было, и ты бы не следила за тем, чтобы я поел.

Наступила тишина, прерываемая лишь мягким шарканьем подошвы сапога Миллисент по камню.

— Не путай обычное приличие с заботой. Тебе-то уж точно стоило бы это знать.

— А тебе не стоит забывать, что я знаю тебя, Миллисент.

— Ты ни черта обо мне не знаешь. — Её тон был ровным, а за словами последовал жесткий стук каблуков.

— Я знаю, что ты лгунья.

Движение прекратилось. От Малика волной разошелся всплеск горячего, едкого гнева, в то время как мой интерес только разгорелся.

— Хорошая лгунья. Признаю это. Одна из лучших, — продолжал Каллум. — Впрочем, ты училась у лучшей.

Миллисент фыркнула.

— Если ты пытаешься задеть меня, оскорбляя мою мать, ты действительно меня не знаешь. Я знаю, кем она была.

Я с облегчением услышал это.

— Твоя мать любила тебя.

— И что с того? — ответила она.

— Вот это самое, — отозвался Каллум. — Это фасад. Всё в тебе — лишь игра. Ты носишь маску, которую невозможно смыть.

Миллисент молчала несколько секунд.

— Как будто ты сам её не носишь.

Каллум снова рассмеялся, и в этом звуке слышалось снисхождение, как у моего… отца, когда тот потакал Малику или мне, когда мы вели себя так, будто понимаем, как устроен мир.

— Я тот, кто я есть. Я не ношу масок.

— Как скажешь, — бросила она. — Ты наводишь на меня скуку.

Раздался звук её шагов, а затем тяжелый лязг задвигаемых решеток.

— Миллисент? — окликнул её Каллум.

Она испустила тяжелый вздох, который, наверное, было слышно в самой Атлантии.

— Что еще, Калли?

— Поскольку я не питаю к тебе зла, — сказал он, — я дам тебе совет.

— Жду не дождусь.

— Тебе стоит меня отпустить. — Его слова зазвучали медленнее и тише. — Если нет, он придет за мной. Ты этого не захочешь.

— «Он»? — воскликнула она, и её голос сорвался на неестественно высокую ноту. — Ты про Большого и Страшного Папочку Смерти?

Я нахмурился.

— Большого и страшного…? — Он откашлялся. — Да, про Колиса.

— О! Про него! — Я услышал хлопок в ладоши и, судя по стаккато её каблуков, она, возможно, еще и подпрыгнула. — В этом и план, дерьмо вместо мозгов.

Я вскинул брови на такое оскорбление.

— Так его проще найти, если он сам придет к нам, — сказала она.

— Он убьет тебя, Милли.

Гнев Малика почти душил меня, поэтому я не удивился, когда услышал, что его шаги удаляются от меня и приближаются к ним. Однако он остановился.

Остановился и я. Но по совершенно другой причине.

Потому что Миллисент рассмеялась, и…

И… черт, моя грудь словно провалилась. Это было так чертовски знакомо. Звучало точь-в-точь как её смех.

Я закрыл глаза.

— Не уверен, что я сказал такого забавного, — пробормотал он в явном замешательстве.

— Ты совсем меня не знаешь, если думаешь, что смерть — это угроза, — сказала она. — Она была бы облегчением.

Моя челюсть сжалась. Стук её каблуков по камню возобновился, приближая её к коридору и нише, в которой я стоял.

— Можешь перестать прятаться. — Приглушенный голос Миллисент прорезал темноту, и я прекрасно понимал, что она обращается не ко мне.

— Я и не прятался, — проворчал Малик секунду спустя. — И тебе не следует быть здесь…

— И почему же? — протянула она. — Впрочем, не утруждайся ответом. Ему нужно есть. Нельзя заставить скелет говорить. Хотя… может, и можно, если там остались связки, сухожилия и прочая хрень. Хм. Теперь мне даже захотелось это выяснить.

— Если бы ты дала мне закончить, я пытался сказать, что тебе не стоит находиться здесь одной, — процедил Малик, судя по всему, достаточно привыкший к её случайным отступлениям, чтобы не сбиваться с мысли. — Он опаснее, чем ты думаешь.

— Он — ноющий сученыш, вот он кто. Совсем как один мой знакомый, — заявила она. — И на случай, если тебе интересно, этот знакомый…

— Это я. Проехали, — перебил он. — Я не хочу, чтобы ты приходила сюда одна, — резко бросил Малик, их голоса были уже совсем рядом.

— Знаю. — Она помолчала. — А еще я знаю, что ты знаешь, что мне плевать, чего ты хочешь.

— И мы оба знаем, что это ложь, — отрезал он. — Но продолжай убеждать себя в этом, сладость.

— Боги, ты такой зануда.

— А ты красавица, — ответил мой брат, заставив мои брови снова взлететь вверх. Наступила пауза. — То, что ты сказала там, о смерти?

Её шаги не прекращались.

— Ты же понимаешь, что подслушивать — это крипово, да?

— Это неправда, — сказал Малик — или, скорее, взмолился. — Скажи мне, что это неправда.

Миллисент не ответила, когда они проходили мимо меня, но во мне не было ни тени сомнения, что она говорила искренне. Только боги знали, через что она прошла, проведя большую часть жизни под пятой Искет. Но дело было даже не в этом. А в том, как она это сказала. Она произнесла нечто столь мрачное так легко — почти с любовью, — что я понял: это правда.

Потому что я и сам когда-то чувствовал, что небытие смерти станет спокойной, мирной альтернативой жизни вполовину, когда часть меня оставалась в той темной, грязной камере, где меня держали.

Я медленно выдохнул. Тишина подземных туннелей сомкнулась вокруг меня. Я подождал еще несколько минут, прежде чем тронуться с места. Мои шаги были бесшумны. Воздух был тяжелым от запаха сырого камня, а мерцающий свет факелов отбрасывал длинные, дрожащие тени. Всё это было слишком чертовски знакомо.

Я остановился перед камерой. Она была не такой, как та, в которой держали меня. У моей была почти сплошная дверь, которую оставляли приоткрытой ровно настолько, чтобы внутрь могли пробраться Жаждущие, потому что у Исс-суки было чувство юмора. Здесь же были одни решетки, да и сама камера была куда уютнее. Здесь было судно и койка, на которой сидел золотой ублюдок.

Его голова была опущена, пряди светлых волос, перепачканные ржавым оттенком засохшей крови, свисали вперед слипшимися комьями. Цепь на его запястье звякнула, когда он потянулся к еде, принесенной Миллисент. Его губа скривилась при виде миски с чем-то, похожим на жидкое варево. Он отставил её. Прислонившись к стене, он откинул голову назад и подтянул одну ногу, положив запястье на колено грязных штанов. Его пальцы медленно шевелились, словно порхая по клавишам пианино.