Но я наслаждался.

Тишиной в моей голове.

Скользкой кровью на моих пальцах.

Разрушением нормальности.

Хаосом смерти, сошедшейся в схватке со смертью.

Этер поднялся, когда я повернулся к «свежему» Жаждущему — когда-то он был молодым мужчиной. Простая, грубая туника и штаны, испачканные сухой кровью, выдавали в нем деревенского жителя. Скорее всего, фермера. Его горло уже было зияющей раной. Я пробил его грудь насквозь, прямо до позвоночника, когда гул в моей крови ударил по плоти.

Я выпустил сущность на волю.

Темно-серые тени с багровым отливом вырвались из меня, сплетаясь в извивающиеся кольца. Они хлестали вокруг, обвивая конечности и шеи, затягивая монстров в густую, тяжелую массу тумана Первородного, бурлящего вокруг меня. Жаждущие корчились и визжали; звук их криков забавлял меня, пока я кружил среди оставшейся орды. Веселье исчезло, сменившись вспышкой шока. Они делали то, чего я никогда раньше не видел у Жаждущих.

Они бежали. Не к источнику своего голода, а ПРОЧЬ от него.

Обалдеть.

Я рассмеялся — звук был лишен тепла, но полон дыма и теней, и его эхо придавило Жаждущих к земле. Они побежали еще быстрее, разлетаясь во все стороны. Кто-то бросился в траншею, кто-то к Бастиону, остальные рванули на восток и запад.

Разрывая монстров, попавших в туман, я переключил внимание на убегающих тварей. Сущность поднялась вокруг меня, закручиваясь в воронки, пронизанные тонкими серебристыми нитями этера. Они пронеслись по поляне, настигая Жаждущих.

Сущность кромсала их, разрывая плоть и дробя кости, пока земля не пропиталась их зловонной кровью. Пока ничего, даже обломков, не осталось.

На поляне воцарилась тишина. Я стоял там, вдыхая запах горелого дерева и медный привкус крови. Мой взгляд поднялся к Бастиону, скользя по тем, кто наблюдал за мной. Они были так же безмолвны, как и город за их спинами.

А я… о, я жаждал ломать новые хрупкие вещи.

Жаждал утонуть в тех руинах, вкус которых я чувствовал на языке, и в той ярости, что покрывала мои губы.

ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА

Киран

Стопка пергамента лежала почти нетронутой. Я лениво обводил пальцем серые прожилки на белом дереве массивного стола, наблюдая через арочные окна залов Совета за крупным серебристым волковом.

Это было одно из немногих помещений на первом этаже, где стекла остались целы.

Поначалу мне казалось странным, что Кас почти не тронул этот зал. Особенно учитывая, как близко он находился к Большому залу и что в него вели два коридора, один из которых начинался прямо из самого Холла. Но тогда я еще не знал, что тот Кас, с которым я делил колыбель, вместе с которым рос и которого знал как свои пять пальцев, всё еще был там, внутри. Теперь, когда я это понял, мне больше не казалось странным, что он оставил это место нетронутым. Кас знал, что я провожу здесь немало времени.

Мой отец остановился и всем телом отряхнулся, разбрасывая белые хлопья со своей шерсти.

Снова шел снег.

В разгар того, что обычно считалось самыми жаркими месяцами лета.

Снегопад не был сильным, но землю уже покрыло несколько дюймов белизны. Слабая улыбка тронула мои губы, когда я вспомнил детей, которых видел этим утром с Бастиона: они смеялись, швыряя друг в друга снег. Они не были одеты по погоде — их поношенные туники были слишком тонкими, — но холод, казалось, ничуть не мешал им играть. Меня поражало, что они всё еще способны чувствовать радость, несмотря на недели, проведенные в дыму погребальных костров.

Я не помнил, что произошло после того, как услышал ту призрачную песню. Почувствовал её меланхолию в своей крови и обещание покоя в костях. Мой палец замер на прожилке стола. Я не видел, что случилось с Делано. С Валином. С Хисой. С Лизет. Часть меня была благодарна за это. Другая — ненавидела то, что Касу пришлось видеть всё это в одиночку.

Тысячи погибли за считанные секунды, и, казалось, не было ни логики, ни причины в том, какие именно смертные слышали приманку песни и поддавались ей. В одних семьях погибал один человек. Другие выкашивало полностью. А те, в ком была двойная жизнь…

В тот день мы потеряли многих — тех, кто был один и кого некому было остановить.

Свен изучал фолианты, пытаясь выяснить, можно ли что-то сделать, чтобы предотвратить подобное в будущем. Он даже отправил депеши домой, чтобы обыскали наши собственные архивы. Его сын… Моя грудь сжалась. Перри больше не был тем помощником, каким был прежде.

Отец принюхался там, где когда-то стояла стена, окружавшая Сад Королевы. Я не был уверен, кто именно — Колис или Кас — превратил каменную кладку в руины, но я позаботился о том, чтобы обломки убрали до возвращения Поппи.

Холод осел в моем животе, тяжелый и свинцовый. Мои пальцы сжались в кулак. Ногти впились в ладони, когда я закрыл глаза. Поппи вернется.

Она обязана.

Я не мог позволить себе думать иначе.

Открыв глаза, я увидел, что отец ушел. Мой взгляд остался прикован к саду. Погода убила ночные розы, и, черт возьми, я надеялся, что у Поппи нет о них приятных воспоминаний.

Я поднял руку и потер грудину, тщетно пытаясь унять внезапную глубокую боль. Она была не такой сильной, как в Большом зале после того, как Кас потерял сознание. Тогда я еще не знал, что чувствую угасание сил Поппи. Я списал это на необъяснимый ужас, охвативший меня, полагая, что это связано с состоянием Каса. Я даже не понял, что это было, когда он очнулся, словно костями чувствуя, что с Поппи что-то произошло. Логично, что он почувствовал это первым. Почувствовал острее. Они были соратниками сердца — узы более могущественные, чем всё, что могло создать Присоединение. Вероятно, я почувствовал бы это сильнее, будь у нас время. Или, может быть, именно поэтому я оказался так уязвим для влияния Колиса. Почему сущность Первородного Деминьена не защитила меня. Я был ослаблен, сам того не осознавая. Не знаю, имело ли это значение.

Снежный пейзаж расплылся перед глазами, когда мой разум сделал то, что делал всегда, стоило мне подумать о Поппи. Тревога грызла меня. Следом шла вина.

Черт, ну и кашу мы заварили.

Мы трое.

Не знаю, вылетело ли это у Поппи из головы из-за всего, что случилось после падения Кровавой Короны, но у меня… у меня было время. Уйма чертова времени, пока я сидел рядом с Касом и слушал, как он говорит с Поппи, пока та была в стазисе. Я должен был рассказать Касу об обещании. Мог бы дать ему шанс переварить это. Прийти к осознанию того, что эта клятва родилась не из-за недоверия. Это позволило бы ему понять, что всё было сделано ради его защиты.

Тогда бы всё не вышло ТАК. Мы трое могли бы всё обсудить до того, как это взорвалось у нас перед носом во второй раз. Черт, я должен был сказать Поппи, несмотря на требования Каса. И он сам должен был что-то сказать. Должен был дать ей шанс объясниться.

У всех нас накопилась целая куча «мог бы», «должен был» и «сделал бы», которые теперь не значили ни черта.

Вздохнув, я отвел взгляд от окна. Мои глаза скользнули по широкому дивану, который был твердо намерен обеспечить мне вечный зажим в шее, и остановились на стопке пергамента — еще одной вещи, вызывавшей у меня трепет, пусть и по иным причинам, нежели игры детей в снегу. Здесь были петиции от Вознесшихся и жителей Солиса, судебные апелляции от купцов, ищущих разрешения споров, налоговые книги, запросы на земельные гранты и так далее, и тому подобное. Как, черт возьми, Кас справлялся со всем этим, пока Поппи была в стазисе, было выше моего понимания. Как и то, как вообще кого-то может волновать первоочередное право на торговые пути, когда летом идет гребаный снег, а где-то там рыщет истинный Первородный Смерти.

С другой стороны, в этом и заключалась прелесть смертности, не так ли? Способность двигаться дальше, когда всё кажется неподвижным и застывшим.

Теплый толчок этера пульсировал в моей груди. Мой взгляд метнулся к окну как раз в тот момент, когда над садом пронеслась тень. Я прищурился. Секунду спустя тяжелый удар сотряс стены. Стопка пергамента повалилась, документы разлетелись по столу и соскользнули на пол.