Теперь, о отец, – продолжал Турн, – я вернусь к тебе и твоим словам. Если ты потерял все надежды на наше оружие, если мы в одиночестве, если враг, единожды ударив, сломил все наши силы, а Фортуна навсегда отвернулась от нас – что ж, будем униженно просить о мире, простирая к врагу бессильные руки. Ах, если бы осталась в нас хоть часть былой доблести! Среди всех страданий тот для меня счастливее и тот выше духом, кто, чтобы не видеть позора, такому исходу предпочтёт смерть, падёт замертво и, умирая, будет грызть землю.

Но ведь у нас есть ещё силы, – говорил рутул, – и немало воинов целы, а в Италийской земле есть ещё города и народы, которые готовы прийти нам на помощь. Ведь слава троянцев также куплена обильной кровью, и столько же погребальных костров, как и у нас, горело у них – буря войны одинаково скосила обе рати. Так зачем же мы с позором бежим от собственного порога? Почему слабеем от страха ещё до того, как пропели трубы? Труд времени меняет многое, один день часто меняет всё к лучшему, и нрав Фортуны переменчив – она смеётся над одними и возвращается к другим, чтобы помочь им. Пусть не пришлёт нам войска этолийский царь из своей новой столицы – но с нами и Мессап, и счастливый Толумний, и вожди многих других народов. Великая слава ждёт лучших бойцов Лация и воителей с Лаврентийских пашен. Есть среди нас и Камилла из славного племени вольсков – она ведёт с собой конные рати и блистающие медью войска.

Если же меня одного, – сказал наконец Турн, – вызывают на бой тевкры, если общему благу помехой один Турн и если так угодно вам – что ж! Богиня Победы не так сильно ненавидит эти руки, чтобы мне во имя великой надежды не решиться на всё ради неё! Я смело пойду на врага, пусть он будет новым Ахиллом и пусть носит доспехи, сработанные самим Вулканом! Свою победу я посвящу вам, друзья, и своему тестю Латину, ибо никому из предков я не уступлю доблестью! Лишь меня вызывает Эней, говоришь ты. Но это я его вызываю! Лишь бы никто не тронул Дранкея! Так не разделит же он ни опасностей боя, ни славы победы!

Так они препирались между собой, а Эней тем временем привёл в движение свой лагерь. С великим шумом через весь город, наполнив его смятением, пронёсся к царскому дворцу вестник – сомкнутым строем ряды дарданцев уже движутся берегом Тибра, и вслед за ними по всей равнине уже растянулись рати тирренов. Народ взволновался, встрепенулись сердца, закипел гнев, и руки потянулись к оружию. Юноши требовали дать им мечи, а скорбные отцы рыдали и тихо роптали. Всюду росли и поднимались до неба крики. Так в глубокой роще гомонят перелётные птицы, так кричат на песчаных берегах Падузы лебеди, и их хриплые вопли перебивают говорливый речной поток.

Тогда, улучив мгновение, Турн вскричал:

– Сограждане! Что ж! Продолжайте сидеть и советоваться! Прославляйте мир, пока враг занимает город!

И не сказав больше ни слова, Турн вскочил и вышел из дворца.

– Ты, Волуз, прикажи строиться отрядам вольсков, а потом принимай командование войском рутулов. Ты, Мессап, и ты, Кор, вместе с братом выводите в поле конницу. Пусть одни занимают башни и стерегут подступы к стенам, остальные – за мной!

Удручённый новой бедой, опечаленный Латин покинул собрание. Вновь пришлось ему отложить свои мысли о мире, и вновь он винил себя в том, что по доброй воле не принял в городе Энея и не назвал его своим зятем.

А граждане со всего Лаврента стали стекаться к стенам – одни копали перед воротами ров, другие несли камни и колья. И вот, возвещая начало кровавой битвы, хрипло пропела труба. Матери и дети, призванные крайней нуждой, встали на стены.

А царица Амата в окружении матрон поднималась к храму Паллады, неся богатые дары. С ней шла, потупив взор в землю, дева Лавиния, причина великих бедствий. Вот они вошли в храм и наполнили его дымом благовонного ладана. Скорбные голоса вознеслись к высоким сводам:

– О дева Тритония, бронемощная владычица сражений! Сокруши своей рукой копьё врага! Пусть у высоких городских ворот падёт фригийский разбойник!

Неистовый Турн поспешно снаряжался в битву – надел чешуйчатый панцирь, что горел красной медью, застегнул на ногах золотые поножи, привязал к поясу меч, и так, с непокрытой головой, сбежал он вниз с крепости. Весь сияя золотом, он кипел бурной радостью и в мечтах уже сокрушал врагов. Так на волю из стойла выбегает застоявшийся конь. Порвав привязь, он стремглав мчится по открытому полю – то он стремится к стадам кобылиц, то к тучным пастбищам, то к знакомой реке, где он привык купаться, и ржёт, и весело резвится, кипя избытком силы, и летит, высоко вскинув голову, и вольно развевается по ветру густая грива на высокой шее.

А навстречу Турну уже вела конные отряды вольсков дева Камилла. Возле самых ворот царица спешилась, и вслед за ней немедля легко соскользнула на землю вся её дружина.

– О Турн! – сказала царица. – Если храбрости подобает уверенность в своих силах, то я берусь встретить турмы Энея и сразиться с тирренской конницей. Дозволь мне первой испытать опасности боя. Ты же храни городские стены и останься у них с пехотой.

Дивясь на грозную деву, рутул отвечал так:

– Как, какими словами или делами благодарить мне тебя, о дева, краса Италии? Что ж, если бесстрашная твоя душа выше всех опасностей, то так и быть, разделим ратный труд! Молва и разведчики донесли мне верные вести: коварный Эней выслал вперёд по равнине отряды лёгкой конницы, а сам тайно, горными тропами пробирается через пустынные кручи, перевалил хребет и уже приближается к Лавренту. Там, на лесных тропах, я встану в засаде, заняв и вход, и выход в узком извилистом ущелье. А ты тем временем сомкни знамёна и встречай тирренскую конницу. С тобой будут Мессап, тибуртинские отряды и полки латинян. Принимай же командование войском!

Подобными речами Турн вдохновил на битву Мессапа и других союзных вождей, а сам устремился навстречу врагу – туда, где резкий поворот горного ущелья словно был создан для засады. Тёмные склоны теснины там заросли густым лесом, и в глубине зловещей лощины лишь узкая тропка вилась между крутых скал, а прямо над тропой на высокой вершине расположилась полянка – безопасный приют и наблюдательный пункт. Там, в укрытии за скалами, можно затаиться, чтобы напасть на врага слева или справа, либо, встав на хребте, скидывать вниз тяжёлые камни. Турн поспешил знакомой дорогой, чтобы занять поляну и укрыться в вероломном лесу.

А тем временем Диана призвала в свой небесный чертог проворную Опиду, нимфу и подругу из своей священной свиты, и так сказала ей:

– Ныне готовится к бою Камилла – дева, что среди прочих всех для меня дороже. Она носит лук, мой подарок, но, увы, не знает, что в этой кровавой битве он не поможет ей. Давно уже любовь к Камилле живёт в моём сердце. С тех самых пор, как граждане Приверна, озлобившись на Метаба, его произвол и надменную гордость, свергли его с престола. Покидая древний город, посреди жестокого боя, он взял с собой в изгнание малютку дочку, с рождения посвящённую мне. Прижимая к груди дитя, он шёл в далёкие горы, в лесные дебри, а вокруг рыскали вольски, грозя Метабу смертью.

И вот, – рассказывала дочь Латоны, – дорогу ему преградил бурный поток. Разлившись после обильных дождей, едва не выходя из берегов, пенился Амазен. Метаб хотел переплыть реку, но медлил, скованный любовью к младенцу и опасаясь за бесценную ношу. Он долго думал и наконец решился. Могучий воин, он всегда носил с собой громадную пику, чьё древко было сделано из обожжённого ствола молодого дуба. И вот, спеленав дочь мягкой корой, он ловко привязал её к середине копья и, подняв его в мощной руке, взмолился к небесам: «О всеблагая дочь Латоны, владычица рощ! Тебе посвящаю я это дитя! Ныне, убегая от смерти, она впервые коснулась твоего оружия. Прими же, о богиня, ту, которую я вверяю неверным ветрам!» И, размахнувшись с плеча, Метаб бросил копьё, и оно полетело над бурным потоком, свистя и унося с собой малютку Камиллу. Следом и сам Метаб, которого уже теснила толпа врагов, кинулся в воду и вскоре, торжествуя, вырвал из прибрежной травы копьё и вновь взял в руки ту, что уже была подарена мне.