И Диана рассказывала дальше:

– Люди не пускали его в свои дома, и города не открывали перед ним своих ворот. Да он и сам не стремился к людям – одичалый, но свирепый, как прежде, он одиноким пастухом жил среди пустынных гор. В глуши мрачных лесных урочищ, среди зарослей колючих кустов он взращивал дочь молоком дикой кобылицы, сам выдаивая её сосцы над нежными губами младенца. Когда же девочка впервые ступила маленькой ножкой на землю, он тотчас дал ей в руки наточенный дротик, дал колчан со стрелами и повесил на плечо маленький лук. Она не носила длинного платья и не убирала кудри в золочёную сетку – шкура тигрицы ниспадала с её плеч. С детства она метала копьё и умела раскрутить над головой пращу, чтобы сбить на землю то стримонского журавля, то белого лебедя.

В тирренских землях, – продолжала Диана, – она была бы желанной невесткой, могла бы стать матерью, но преданная одной лишь мне, она любит только оружие и блюдёт девственную чистоту. О, как хотела бы я, чтобы моя Камилла не шла походом на тевкров! Милая, она была бы мне лучшей подругой.

И всё же, – сказала дочь Латоны, – жестокий рок влечёт её за собой. Так спустись же с неба, нимфа, и поспеши в Латинский край – туда, где, осенённая зловещими знамениями, уже завязалась битва. Возьми мой лук и стрелу из моего колчана. Того, кто посмеет осквернить раной священное тело девы, будь он тевкр или тиррен, я покараю неизбежной смертью. А тело Камиллы, прежде чем враг успеет совлечь с несчастной доспехи, я укрою облаком и унесу к отчему кургану.

Так сказала Диана, и, одевшись в чёрную тучу, Опида устремилась по лёгкому воздуху к земле.

А троянцы уже подходили к стенам Лаврента. Турма за турмой шло конное войско, и следом вели свои отряды вожди этрусков. Неслись звонконогие кони, ржали и вставали на дыбы, закусывая удила. Лес копий вырос над полем, и вся равнина пылала сверкающей медью. Но и от городских стен навстречу врагу двинулось войско латинян, вели его Кор с братом, Мессап и Камилла со своими всадниками. Воины держали наготове дротики и раскачивали лёгкие копья. Все слышнее был топот пехоты, и всё громче становилось лошадиное ржание.

Вот два войска сошлись на расстояние полёта копья, встали друг против друга – и вдруг кинулись вперёд с громкими криками, бешено погнали коней, и от брошенных копий затмился свет дня.

Тиррен и лихой Аконтей первыми сцепились копьями в тесном единоборстве, и кони их, наскочив друг на друга грудью, рухнули. Отброшен страшным ударом, Аконтей покатился прочь, будто пущенная баллистой глыба или сверкнувшая в небе молния, и жизнь его развеял по полю ветер.

Тогда ряды италийцев смешались, и, закинув щиты за спины, они погнали коней вспять, к стенам города. Тевкры понеслись им вслед под началом храброго Азила. Лишь у самых городских ворот италийцы опомнились, остановились и с криком повернули послушных коней, и теперь уже тевкры побежали от них, отпустив поводья. Так морская волна, чередуя прилив с отливом, то хлынет на берег, накрывая пеной утёсы и накатывая на прибрежный песок, а то отбежит назад, глотая нанесённые прибоем камни и вновь обнажая сушу. Дважды туски отгоняли рутулов к самым стенам и дважды убегали со щитами за спиной, отброшены равной силой. Вот в третий раз сошлись враги, и ряды их смешались между собой, боец схватился с бойцом, и всюду послышались стоны умирающих. Оружие и тела убитых валились друг на друга, и на груды убитых то и дело падали раненые кони. Закипел беспощадный бой.

Опасаясь подойти ближе, Орсилох издали бросил копьё в Ремула, и оно вонзилось прямо под ухом коню. Скакун взвился на дыбы, забил копытами в воздухе, терзаясь нестерпимой болью, и сбросил Ремула с седла.

Иолай, что ростом, силой и отвагой превосходил в бою всех товарищей, пал, повержен Катиллом, и им же был сражён Герминий – бесстрашный, он сражался с непокрытой головой, распустив по обнажённым плечам светлые кудри. Пика Катилла насквозь пробила его от одного плеча до другого, и, терзаясь раной, герой согнулся вдвое. Всюду брызгала чёрная кровь, сеяло смерть железо, и бойцы стремились навстречу славной гибели.

В самой гуще битвы ликовала Камилла, амазонка с оголённой для битвы левой грудью и колчаном за плечами. Она то метала лёгкие копья, то неслабеющей рукой хваталась за боевой топор, а за спиной у неё звенел лук – подарок Дианы, – и, когда противник заставлял её отступить, она, обернувшись на скаку, посылала назад летучие стрелы.

Отборный отряд спутниц окружал её – вслед за ней неслись Ларина, Тулла и Тарпея, потрясавшая медной секирой. Лучших дев Италии Камилла призвала к себе – украшение войска в бою и надёжных подруг в дни мира. Так во Фракии по застывшим водам Термодонта гонят своих коней амазонки, и тогда гремит звон копыт и сверкают пёстрые доспехи. Они летят вслед Ипполите или Пентиселее, дочерям Марса, за их колесницами, и победный их клич поднимается высоко к небу, и блещут на солнце их луновидные щиты.

Кого первым настигла твоя пика, о жестокая дева? И кого последним? Скольких повергла ты во прах? Первым был Эвней, сын Клития. Он летел навстречу царице, но в грудь, дрожа, впилось еловое древко, и воин на скаку грянулся с коня, изрыгая в песок потоки крови и корчась в предсмертных муках. Следом пали Пагас и Лир – первого сбросил раненый конь, второй же спешил к другу, чтобы подхватить его, и рухнул на землю вместе с ним. А дева, сразив Амастра, сына Гиппота, уже мчалась в погоню за Тереем, Гарпаликом, Демофонтом и Хромием, и всякий раз, когда рука её бросала копьё, новый славный воин падал замертво.

Вот на апулийском скакуне явился Орнит, лихой охотник в невиданных доспехах. На его широких плечах лежала шкура дикого лесного быка, а громадная голова его была покрыта волчьей пастью с торчащими из мощных челюстей белыми клыками. В руках он держал исполинское копьё, и головой он возвышался среди всех всадников, но дева без труда настигла его среди бегущих врагов, а настигнув, пронзила ему грудь и так сказала с недоброй усмешкой:

– Ты думал, тиррен, тебя здесь ждёт облава на лесного зверя и охотничьи байки? Но вот гляди – оружие в женской руке одолело пустую мужскую похвальбу. А всё же к манам отцов ты явишься не без славы, ведь сама Камилла сразила тебя!

Потом Бут и Орсилох, два могучих дарданца, пали от её руки. Бута она настигла сзади и вонзила копьё ему в шею, меж шлемом и кольчугой, там, где слева за спиной свисает у всадников щит. Потом притворным бегством она увлекла Орсилоха. Она пустила коня влево, по малому кругу, сама настигла гнавшегося за ней мужа и, глуха к мольбам, дважды ударила тяжёлым топором по шлему, разрубив сразу и медь, и череп, так что горячие мозги брызнули из раны.

В испуге остановился летевший навстречу воительнице Лигур, сын Авна, сын Апеннинских гор и первый хитрец среди славных хитростью лигурийцев – покуда судьба не решила иначе. Видя, что не уклониться ему от боя с царицей и не спастись бегством, он стал измышлять уловку и так лукаво сказал Камилле:

– Пусть ты женщина, но и женщине много ли чести ввериться в бою мощному коню? Придержи же скакуна и смело ступи на землю, чтобы сразиться со мной в честном поединке, и тогда узнаешь ты, кому благоволит ветреная слава!

Разъярённая и уязвлённая обидой, Камилла велела спутницам взять коня под уздцы, а сама спешилась и вышла на бой с мечом и лёгким щитом, чтобы на равных сразиться с хитрецом. Он же, решив, что хитрость его удалась, немедля развернул своего коня и стремглав полетел прочь, вонзив жеребцу в бока железные шпоры.

– О хвастливый и суетливый Лигур! Уловки изворотливых предков не спасут тебя и коварство не поможет вернуться живым к лживому твоему отцу!

Сказав так, легконогая дева понеслась вперёд, обогнала скакуна, схватила повод рукой, развернула беглеца лицом к себе, и кровавая кара свершилась. Так ястреб взлетает с утёса и легко несётся, расправив крылья, чтобы в облаках настичь беззащитную голубку, жадно хватает её белое тело и терзает кривыми когтями – лишь капает кровь, и в воздухе кружатся перья.